1985 г.

* * *

Надоело изображать эдаких супермужчин. Раньше это смущало, теперь ранит. Иногда меня не моим именем называют, а именем сыгранного героя… Продерусь ли сквозь эти наслоения?

* * *

Фанаты? Это безобидно, если проходит с возрастом. Но если это длится годы и годы, то может сбить с толку, если ты слабоват. Бывает — уж и актер обветшал, и у театра стены треснули, а поклонники все кликушествуют, все поют «осанну», не дают покоя, убивают в человеке последнюю честность, не дают взглянуть правде в глаза.

* * *

Конечно, мне хочется рассказать о себе языком профессии. Иногда кажется — разрушил бы все, да снова все с нуля. А колесо крутится, а жизнь идет…

1989 г.

* * *

Сниматься я начал довольно поздно, уже тогда, когда много работал в театре и на телевидении. На телевидении я любил экспериментировать. Стремился сегодня сыграть рафинированного интеллигента, а завтра — прощелыгу, бандита. В кино все оказалось иначе. Когда снимали «Экипаж», этот фильм я считаю своим поздним дебютом, я уже был довольно «уставшим» актером, хотя еще и сохранившим интерес к профессии. «Экипаж» стал для меня началом кинобиографии. Меня стали приглашать. И я старался выбирать характеры драматические. Конфликтные, сложные.

1984 г.

* * *

Мучительнее всего — это плохой режиссер. Впрочем, мне везло на хороших. С моим крестным отцом в кино Константином Худяковым мы сняли пять картин. Сейчас замахиваемся на шестую — «Мать Иисуса» по пьесе Володина. Но, как и что там получится, говорить рано. Однажды мы уже поторопились с объявлением о съемках совместной с американцами картины «Игрок» по Достоевскому. Мы-то думали, что они, как партнеры, люди прочные. И вдруг лопнули капиталы у одного из тамошних дистрибьюторов. А сами осилить картину, как она задумана, мы не сможем.

* * *

Сыграть нечто только ради того, чтобы явиться неузнаваемым… Сейчас такие времена, да и возраст у меня такой, что это доставило бы мне мало радости. Это задача узкопрофессиональная и на сегодняшний день не самая главная. Надо при этом еще о чем-то сообщить от себя человечеству. Без такой амбиции не имеет смысла существовать в искусстве.

1988 г.

* * *

Сейчас отчетливо понимаю: Чичерина мне надо было сыграть. Когда прикидываешь на себя человека иного масштаба, человека государственного, то здесь, с одной стороны, нужна особая точность, аккуратность, а с другой — надо обучаться какому-то иному масштабу мышления. Я понимал, что Чичерин — пожилой человек, аристократ, единственный в своем роде в Совнаркоме. Замечательный музыковед, пианист. А еще графоманил — сочинял стихи. И рассылал их в газеты и журналы, но каждый раз под чужой фамилией, стеснялся подписи — нарком иностранных дел. Но всегда на свое имя получал отказ заведующего отделом: «Дорогой Георгий Васильевич, к сожалению, стихи Ваши в силу малой художественности для публикации в нашем журнале не подошли». Чичерин конфузился, некоторое время не писал, потом повторялась та же история. Член правительства считал невозможным волевым путем, как делали очень многие, напечатать свои сочинения. Вот так возник целый ряд деталей. Прочитанное мне мало помогло. В большинстве своем это парадно-мемуарная литература, которая только закрывала путь к Чичерину-человеку. Но есть книга, без которой трудно представить сущность характера наркома: это его собственная работа о Моцарте. Потрясающая книга! Она написана музыкантом, грандиозным маэстро, чувствующим музыку, и в то же время — чуть ли не ребенком, растерявшимся перед гением Моцарта. Эта книга — не учебник, не пособие, она эмоциональный ключ к раскрытию образа Чичерина.

В картине нет драмы, просто человеческой драмы. Без нее играть нельзя. А у Чичерина в жизни драм хватало. Но сценарий был написан еще в застойные времена. Так что, сам Чичерин меня привлекал, а материал не устраивал.

1988 г.

* * *

У меня практически нет свободного времени. Уже шесть лет работаю без перерыва и отпуска. Определенного режима дня нет, потому что снимаюсь то в одной, а иногда в двух-трех картинах одновременно. Плюс театр и житейские хлопоты. Домой прихожу за полночь. Семьи почти не вижу.

Но жаловаться грех. Я боюсь отдыха. Ну, высплюсь, почитаю, потом начну прислушиваться: что-то телефон молчит…

1984 г.

* * *

Конечно, я снимаюсь и в дурном кино, где вообще ничего не удается сделать. По причине того, что нужны деньги, и это не секрет. Ведь, если есть семья, ее надо кормить. В плохих картинах я стараюсь, конечно, сниматься пореже, ну, а если уж приходится, то пытаюсь выбрать что-то поинтереснее.

1988 г.

* * *

Всегда есть высота, которая не дает забыться, заставляет помнить, что надо сделать, что еще не сделал. Иногда, бывает, так жаль собственной жизни, иногда, кажется, все мы исполняем не свои, а чьи-то функции, бежим наперегонки с людьми, с которыми тебе и стыдно, и не нужно соревноваться. Не то, не мое, не удовлетворяет… А на другую дорожку не сойти, и не то, что сил нет, а зависим… Есть какие-то нормы моральные, житейские…

1987 г.

* * *

«Успех», наверное, лучшее из того, что у нас получилось с Костей Худяковым. Эту роль я выделяю из тех глупостей, пусть даже и приличных, что я наделал в кино. Не могу сказать, что я исповедовался, но роль была мне очень интересна, потому что я играл режиссера-самосожженца. Говорят, что мой герой плохой. Я пытался одно время спорить с критикой: при чем тут плохой или хороший? Он — самосожженец и так к себе и относится. У него смертельная профессия — двадцать четыре часа в сутки думать о том, что он ставит. А как тогда быть с Мейерхольдом, который был очень нелегким человеком? Многие талантливые люди сложны и не очень контактны. И если кто-то из них вдруг не поздоровался с вами, это вовсе не значит, что он плохой. Он просто погружен в себя, внутри него что-то происходит. И это надо понимать.

1991 г.

* * *

Я выступаю перед зрителями, хотя понимаю, что подобные выступления ущербны. Ясно, если артист едет на заработки и дает несколько концертов в день, то срабатывает некий механизм самосохранения. Он старается больше рассказывать, чем показывать. Ну, а зрители, как правило, не в обиде, актерские байки издавна пользовались успехом. Кроме того, будем откровенны, работает извечная жажда узнать что-нибудь пикантное из жизни артистической среды. Кто ты, женат или нет, кто твоя жена, бабник или нет? И такие вопросы бывают. Как будто если я действительно бабник, то тут же доложу им об этом.

Бывают записки откровенно оскорбительного свойства, эдакое желание анонима самоутвердиться за счет твоего унижения. В таких случаях я обычно приглашаю собеседника на сцену. Как правило, не выходят. Он может нападать на тебя только из стаи. Сразу оговорюсь, большинство из тех, кто приходит на встречу, вполне порядочные и искренне заинтересованные люди, но, как говорится, ложка дегтя… Иной раз, читая записку, чувствуешь, как ты кому-то просто физически ненавистен. Тут и юмор вымученный, и озлобленность плохо скрытая. Странно, за собственные деньги сидеть в зале и ненавидеть меня. Зачем же мучаться? Встань и уйди. Просто видишь, как сидит этот жлоб в зале и пишет свои записки с жалкими потугами на остроумие, но с единственной мыслью: сейчас я посмотрю, как ты будешь вертеться.

Я бы к этому относился спокойно, если бы не знал, что такого рода интерес чреват смертельным исходом. Тот, кто стрелял в Леннона, боготворил своего кумира, он орал ему из толпы, увешал комнату фотографиями Джона, а Леннон никак его не выделял. И в результате — выстрел. Сейчас очень много нереализованных, не умеющих самовыразиться людей, а отсюда желание заполнить свое существование чужой жизнью. И в случае неудачи — мгновенная озлобленность. Я, конечно, не Леннон, но механика ненависти та же. Вот типичный диалог: «Вы знаете, я очень хотел бы с вами познакомиться». — «Извините, но я не хотел бы с вами знакомиться». И сразу же без перехода: «Дерьмо, ты что о себе думаешь?»… Эту ненависть человек носил в себе давно как свидетельство собственного ничтожества. А тут ничтожество это лишний раз подтвердилось: знакомиться с ним не захотели.