Пока я думал обо всём этом, я внезапно осознал, что уже несколько минут сосу грудь. Я не мог управлять своими губами и языком, но чувствовал, как понемногу внутрь моего желудка начала поступать приторная жидкость. Я не сразу понял, что это молоко. Оно было совсем не похоже на него. Мой маленький ротик, подчиняясь инстинктам, сам сосал грудь, а я в это время пытался вспомнить, где я мог пробовать такой необычный напиток. Потом вспомнил, что он был очень похож на сильно разбавленное водой сгущённое молоко.

Похоже, ближайшие несколько месяцев я буду есть только эту сгущёнку. Это был очень необычный вкус, и нельзя сказать, чтобы он мне нравился. Но когда я почувствовал насыщение, по телу пробежало приятное возбуждение. Все эти девять месяцев меня кормили без перерыва, и, не ощущая голода, я уже забыл, как приятно кушать. Сейчас я начал вспоминать об этом, и мне вдруг захотелось борща.

Лёжа на руках только что родившей мамы, которая непривычно «гугукала» со мной на английском языке, я стал думать о том радостном моменте, когда я смогу его попробовать. Потом меня осенило, что в Америке нет борща. Меня это расстроило. Мало того, что знание русского языка мне теперь не пригодится, так ещё и придётся привыкать к иноземной еде. Похоже, трудностей по адаптации будет масса.

Я лежал, сосал грудь и внутренне смеялся над собой, представляя, что я, 73-летний старик в теле младенца, сейчас выгляжу довольно глупо. Нужно привыкать. Радовало то, что меня сейчас не видят мои знакомые и коллеги. Хотя если бы увидели, они бы сейчас присоединились к этому глупому «гугуканию» моей мамы. Нормальные взрослые люди не боятся выглядеть глупо, когда рядом есть ребёнок.

Не дав мне доесть, врачи взяли меня холодными резиновыми перчатками и быстро перенесли на простынку в высокую стеклянную кроватку на колёсиках. Я слышал, как моя мама слабым голосом спросила что-то у врачей, а те долго отвечали ей перед тем, как меня вывезти из операционной. В их голосах слышались тревожные нотки, поэтому я пожалел, что плохо учил этот язык.

Новый дом

Я так устал за несколько часов родов, что уснул мгновенно. Иногда внезапно просыпался от истошного детского крика и спросонья собирался бежать успокаивать своего сына. Но после нескольких неудачных попыток подняться я снова понимал, что нахожусь в теле новорождённого, а кричат лежащие рядом со мной дети. Оказывается, за много лет я не утратил этот рефлекс.

Окружающие могли кричать очень долго, мешая мне снова уснуть. Американские медсёстры были жестокими и не обращали на это внимания. Так продолжалось несколько часов, пока меня не забрали и не увезли в неизвестном направлении. Мы долго ехали по коридорам, потом остановились и меня переложили на что-то тёплое и живое. Я узнал запах новой мамы и её голос. Она ласково говорила со мной на исковерканном английском.

И почему все взрослые думают, что если по-детски исковеркать свой язык, то нам, младенцам, будет понятнее? Нужно будет потом рассказать, что нужно говорить на обычном языке. Желательно чётко проговаривая все буквы и делая паузы, а не булькать звуками. С моими школьными знаниями я решительно ничего не понимал.

Я пытался разобрать, что она говорит, многократно прокручивая в голове её фразы, но меня отвлекли чавкающие и чмокающие звуки, которые издавал мой рот возле груди. Насколько мог, я разглядывал свою маму. Кажется, она в три раза младше меня. С резкостью всё ещё не складывалось, поэтому не мог рассмотреть её лица и уж тем более той интимной части тела, которая будет меня кормить.

После кормления моё тело немного перевернули прямо на мамином животе. Пахнуло спиртом или зелёнкой. И тут меня обожгла боль в районе пупка. Потом сквозь туман я увидел удаляющиеся зажимы с ваткой и руку врача в перчатке. Мама сказала ему несколько фраз, но он не ответил и ушёл из палаты, оставив нас наедине. Мама удобно положила меня на себя и стала говорить тихо и мягко.

Раньше меня всегда клонило в сон после еды. Поэтому я крепко уснул. Лишь пару раз я ощущал её руку перебирающую пушок на моей головке. Я старался выспаться, зная, что только тут не слышно беспрестанно орущих младенцев. Я знал, что меня скоро отвезут обратно в этот акустический Ад. Через несколько часов я там и очнулся.

Так прошёл ещё один день. Утром меня опять отвезли к маме и покормили. Потом зашёл мужчина в костюме и стал гладить меня по голове. Я не мог рассмотреть его, но, судя по тому, как относилась к нему моя мама, я сделал вывод, что это мой отец. По крайней мере, это был человек, который имел право целовать мою маму в губы. Они много разговаривали друг с другом. Не знаю, что произошло с моими ушами, но звуки стали чётче. Поэтому я стал разбирать отдельные слова и вспоминать их значение.

Стало интереснее. Все три дня я внимательно слушал своих родителей и врачей. Я быстро научился повторять про себя то, что они говорят, сопоставлять это с остатками занний английского. На четвёртый день после родов состоялся разговор между моими родителями. Чудом я смог уловить его смысл.

— Давай назовём его Владимиром, — сказала моя мама по-английски.

— Маргарет, это исключено! — резко ответил её муж.

— Почему, Джордж? — жалостливо спросила она, поглаживая меня по спинке.

— Ты хочешь дать нашему сыну русское имя, — терпеливо продолжил он, — и какое будущее ты ему обеспечишь этим в Калифорнии? Все будут коситься на него. Как вообще имя Володя пришло тебе в голову?

— Его я вспомнила первым, когда родила, — сказала Маргарет.

— Нет! — резко оборвал её муж.

— Почему нет? — спросила моя мама.

— Потому что нет! — резко сказал Джордж. — Я всегда мечтал назвать своего сына в честь американского президента.

— Я хочу, чтобы был Владимир! — повысив голос, сказала Маргарет.

— Давай тогда торговаться, — рассмеялся Джордж, — чтобы ни тебе, ни мне.

Мой предательский рот, не вынпуская сосок, цедил материнское молоко, не обращая внимания на то, что тут решалась моя судьба. Внутренне я напрягся, но внешне не мог этого проявить. Я смотрел на размытый образ своего упрямого отца и пытался внушить ему правильное имя. Я повторял его постоянно.

— Давай назовём нашего малыша Томас, — предложил он после паузы.

— И он всю жизнь будет красить заборы? — рассмеялась Маргарет.

— Тогда давай назовём его Стивен, — глядя ей в глаза, сказал Джордж, — в честь Кливленда.

— Да ну тебя! — махнула рукой Маргарет. От этого движения сосок выпал из моего рта. Но я снова нашёл его и продолжил своё дело.

— Давай тогда назовём его на букву «В», — предложил мой отец, — будет очень похоже на то русское имя, которое ты выбрала.

— Владимир? — с радостью спросила Маргарет.

— Я же сказал, — с неудовольствием ответил Джордж, — я хочу назвать своего сына именем президента. Это моё главное условие.

— И что ты тогда придумал? — с интересом спросила она.

— Вильям, — после долгой паузы ответил он и многозначительно замолчал.

— И что? Был такой президент? — задумавшись, спросила Маргарет.

— Их было трое! — ответил Джордж, подняв вверх три пальца. — Тем более, самого богатого человека на планете в 2009 году звали Вильям.

— Компьютерщика? — спросила Маргарет. — Я не хочу, чтобы наш сын стал компьютерщиком.

— Соглашайся, — кивнув головой и присаживаясь ближе, сказал муж.

— Ладно, — вздохнула Маргарет и поцеловала его.

Вильям? Вильям! Что ещё за Вильям? В моей жизни с этим именем вообще ничего не связано. Оно лишь отдалённо напоминает имя Володя. Ужасные американцы. Почему они не спросили моего мнения? Почему моя мама не смогла настоять на своём? Где феминистки? Ох уж этот мужской шовинизм. Они тут успокоились, а мне теперь мучиться всю жизнь.

— Билли, — медленно пропел папа и погладил меня по голове.

— Вильям, — сказала мама, продолжив гладить меня по спинке.

Я понял, что приговор подписан и обжалованию не подлежит. Наше дело маленькое и нужно привыкать. Уже на следующий день нас выписали из больницы. Меня долго укутывали в несколько слоёв и вынесли на улицу. Судя по нескольким снежинкам, попавшим мне на лицо, там была зима.