Папа загрузил нас в огромную машину и повёз домой. Мы ехали в десять раз медленнее, чем я привык. Он постоянно оглядывался на нас с мамой. Я лежал в руках у мамы на заднем сидении и через огромное окно смотрел на размытые образы плывущего мимо нас пейзажа. Ехали мы очень долго. Примерно час. За эти 120 часов моей жизни я стал понемногу привыкать к тому, что я маленький. По внутренним ощущениям, я молодел каждый день на десять лет.

Было приятно ощущать своё тело молодым. Поясница уже не болела, суставы двигались без какого-либо дискомфорта. Голова ни разу не испытывала боль. Сердце перестало шалить. Дышалось легко и свободно. Кормили меня досыта. Возили осторожно. Нужно будет не забывать иногда кричать, чтобы не вызывать подозрений у американцев. Очень неудобно было то, что я не мог управлять своим телом. Жизнь вокруг проносилась без моего участия.

Когда Джордж остановил свой автомобиль, он вышел и через секунду открыл нашу дверь. Приятно пахнуло деревней. Запах навоза и печного дымка, смешанный с ароматом деревенской еды, я не ощущал уже больше 45 лет. Как будто я вернулся к бабушке в деревню. Мне это нравилось. Когда я прислушался, я услышал знакомые звуки домашних животных. Особенно громко звучало многоголосие свиней.

Отец взял меня на руки и отнёс в большой двухэтажный дом. Внутри пахло пирогами. У меня сразу потекли слюнки, но потом я понял, что вряд ли эти американцы будут угощать этой вкусной едой пятидневного младенца. Кстати, за эти дни вкус маминого молока стал мне нравиться больше. Через неделю я смог различать его разновидности, как будто оно имело несколько сортов. Вкуснее всего было утром. А чем ближе вечер, тем более разбавленным оно казалось. Не знаю, что за повара его готовили, но они явно всё разбавляли водой в диком количестве. В отличие от поваров внутри мамы, повара внутри коровы готовят вкуснее.

Если честно, я очень скучал по домашней пище. Мама готовила очень вкусно, и мы часто находились на кухне. Запахи стояли такие, что кухню я воспринимал как комнату для пыток. Человеческая еда стала для меня навязчивой идеей. Когда научусь ползать, обязательно украду пару жареных крылышек. Конечно, приятно было, что грудь у мамы красивая, но она явно не приспособлена для удобного питания. Приходится потрудиться, чтобы выдавить оттуда 50-граммовую порцию. На каждую рюмку молока мне приходится тратить по 20 минут. Мало кто задумывается, как тяжело питаться маленьким детям.

Неужели нельзя подоить маму и кормить меня уже из бутылочки? Жаль, что у меня нет зубов — я бы ей намекнул. Уже через неделю после рождения я научился фокусировать взгляд. Жить стало интереснее. Я рассмотрел своих маму и папу. Я пытался понять, чем они отличаются от русских людей, но не мог найти ответа. Но они были настоящими американцами. Внешность выдавала их сразу. Мама мне нравилась очень сильно, так как она непонятным образом умела угадывать мои желания.

Говорил я пока как радиоприёмник под водой. Я пытался сказать: «Я хочу на улицу!», а получалось у меня: «Уааааау, уаааааау!». Папа в такие моменты гремел передо мной погремушкой. А если мне везло и рядом была мама, она сразу собирала меня гулять и выносила во двор. Папа вообще был похож на инициативного дурака. Он делал много ненужных вещей. Пытался успокаивать меня звуком воды. По ночам тряс меня как угорелый, когда я просто просил включить свет. Выносил меня на улицу, когда я был голодным. Договориться с ним было очень тяжело.

Но я мстил ему по-своему. Я улыбался, когда входила мама, и переставал это делать, когда она звала папу. Я целую неделю старался не показывать папе, как улыбаюсь. Он от этого очень злился — так я научился нескольким американским ругательствам. Но однажды он пришёл домой в таком смешном фартуке, что я рассмеялся. Папа чуть не умер от счастья. Вот как мало ему нужно, когда рядом есть я.

Мне начинало нравиться быть ребёнком. Я весь день занимался дрессировкой этих взрослых. Мама понимала сразу, а папу приходилось учить. За эти смешные глупости, которые вытворял мой папа, я полюбил его, как и маму. Я не помнил отца в прошлой своей жизни, поэтому решил восполнить эту любовь сейчас. Кстати, я всё время пытался понять, кто у них в семье главный — после меня, разумеется.

Единственное, что мне не нравилось в этой новой жизни, — что я немного тупею. Мозг нужно тренировать, но делать это решительно невозможно, когда все твои дни похожи друг на друга. Нужно побыстрее расти и уходить в школу. Чтобы размять мозги, я пытался вспомнить школьную программу, но без интернета под рукой делать это было крайне тяжело.

Недавно я научился управлять руками и ногами. Я хватал себя за большой палец ноги и пытался размять мышцы. Приходилось постоянно двигаться, чтобы развивать моторику. Руки и ноги слушались, но неохотно, как после 700 граммов водки. Было интересно подавать команду руке взять висящую над кроваткой игрушку и потом, подобно стороннему наблюдателю, смотреть — получится или нет. Получалось всё чаще и чаще.

Молоко в маме было уже не таким вкусным, и мне пришлось скандалить по этому поводу. Заточение в «одиночке» уже кончилось, а вот кормить «баландой» меня стали только сейчас. Мы договаривались на грудное молоко, а не на грудную воду. Пришлось долго добиваться своего. Эти два американца меня не поняли. Пришлось внушать маме, что когда ребёнку исполняется 4 месяца, пора прикармливать его нормальной едой. Внушение в течение двух дней в сочетании с постоянными криками помогло.

Мне стали давать овощное пюре. Кушать его было легче, но вкус был далеко не очень. Мне кажется, эти люди не знают о существовании сахара и соли. Намёков на этот раз никто не понял, поэтому пришлось привыкать самому. Когда привык, очень понравилось разнообразие. Ощущения были радостными. Вы только представьте, каково это — отведать уху и рябчиков на прощальном ужине у Штерна год назад, а теперь весь этот год кушать однообразную еду. Если вы меня не понимаете, то можете посидеть на молочной диете до конца этого года.

Я заново знакомился с разными овощами и фруктами. Из всего, чем меня прикармливали, я смог вспомнить только вкус картошки, морковки, яблока, груши и печёнки. Самое большое удовольствие я получал от пюре из печени. Всё же мясо для мужчины — самое главное. Иногда меня кормили непонятной смесью из разных овощей, но этот винегрет мне тяжело было распознать, поэтому он мне не нравился. Что интересно, у меня, как у собаки Павлова, вырабатывалась слюна уже при звуке блендера. Жить становилось интереснее.

Дом был не просто большой, а огромный. Это я понял, когда научился держать головку и приподниматься на ручках. Я смог осматривать окрестности в режиме панорамы. Потолки за долгую свою жизнь в этом доме я уже изучил, теперь можно было оглядеть остальное. Было устойчивое ощущение, что учёные изобрели увеличивающий луч для всех окружающих предметов. Я не сразу понял, что колонны, которые я вижу, — это просто ножки стола. Тот огромный шкаф, уходящий в потолок, — всего лишь невысокий комод.

Даже пеленальный столик мне казался большой двуспальной кроватью. Люди вокруг тоже были большими. Незнакомые заходили к нам не часто, но когда появлялись, не вызывали во мне радости. Они вели себя как ненормальные. Сюсюкали, коверкали слова, говорили странно пискляво, и это резало мой нежный слух. Они все были соседями и родственниками. Я понимал, что к ним нужно привыкать, но мне не нравилась одна их общая черта.

Они все действовали по одному плану. Приходили и с порога бежали мыть руки. Потом они сразу бежали ко мне и пытались взять на руки. Долго заглядывали мне в глаза с глупыми улыбками. Потом, как они говорили, они играли со мной не больше получаса, дожидались моего крика и отдавали меня маме. А затем с огромным удовольствием проводили около двух часов за столом и жадно ели мамину еду. Они не понимали, что мама, когда готовит им еду, не уделяет мне внимания. Глупцы! Что тяжёлого — приходить в гости со своей едой?

Мужики, как сумасшедшие подкидывая меня в воздух, показывая свою силу и ловкость. Эти дураки считали, что я в своей жизни мало падал с высоты. Когда они подкидывали меня, у меня всё замирало и ноги сковывало напрочь. Дух захватывало, на меня нападали воспоминания полёта навстречу Красной площади. Как им объяснить, что так делать не нужно? За неимением инструментов для усмирения, я тщательно запоминал лица этих злодеев на будущее.