Гамма чувств, дорогой читатель, отразилась на лице моего героя, и среди этих чувств не на последнем месте была жалость, а жалость, как известно, украшает молодое лицо… С этой гаммой на лице Геннадий бросился по пятам за субъектом. Видимо, Цель – цель с большой буквы, дорогой читатель, за которой у порядочных людей всегда стоит чувство долга – была выше всей гаммы быстролетных, увы, чувств.

Должно быть, не нужно даже и объяснять, почему вслед за Геной пустился я. Автор бежит за своим героем – в этой картине нет ничего странного.

Пронесясь под аркой, мы – пес с котом на спине, субъект, лишившийся пса, Гена со своей гаммой чувств и я, преисполненный надежд на будущую повесть, – вырвались на историческую площадь, заюлили в толпе, обогнули серую глыбу гранита, пронеслись под дощатым помостом, на котором выбивали дробь сапоги романтиков (октет «Ивушка зеленая» вкупе с секстетом «Добрыня»), пробежали мимо собора на Исаакиевскую площадь, и далее, все ускоряясь, все подсвистывая, помчались по Мойке, и далее по Невскому, по Садовой, по Марсову полю, по Кировскому мосту, по Кронверкской на Стрелку и далее по набережной Васильевского острова и через мост Лейтенанта Шмидта на площадь Труда и по бульвару Профсоюзов мимо Манежа вернулись на Исаакиевскую, чтобы снова улететь на Мойку. Бег был крайне тяжел, но интересен. Картины города, мелькающие мимо на такой страшной скорости, чудесным образом преображались, а молодежные толпы, не замечавшие нас, сливались в одну фантасмагорическую ленту. Временами мне казалось, что следом за нами мчится на метле дворничиха в слуховых очках, временами я видел спешащего сбоку Сиракузерса Под Вопросом, который на бегу глотал особые голубые пилюли для скорости. Однако ни метла, ни пилюли не помогали, и мы – пес с котом на спине, субъект, лишившийся пса, Гена со своей гаммой чувств, и я, преисполненный надежд, – неслись без всяких спутников.

Вдруг все кончилось. Я увидел себя в белых сумерках на берегу безлюдного канала, среди молчаливых домов. Я сидел на ступеньках узенького пешеходного мостика, который держали в зубах четыре гигантских мраморных льва с золотыми крыльями – два льва на одной стороне канала, два на другой.

Мостик явно не соответствовал львиному величию, и они держали его в зубах с презрительным видом: ведь они с успехом могли бы держать в зубах и Дворцовый, и Каменный, и Бруклинский, черт возьми, и Тауэр Бридж в туманном Лондоне. Что делать, показывали своим видом крылатые истуканы, такова наша странная судьба. Нам приходится держать в зубах этот жалкий Львиный мостик над каналом Грибоедова, и мы, сохраняя верность своему долгу, держим его, а ведь можем в любую минуту прыгнуть и улететь вместе с этим мостом и с мальчишкой, который сейчас сидит на его горбу.

– Здравствуйте, Василий Павлович, – тихо сказал Гена. – Я давно вас заметил в праздничной толпе на площади Декабристов, но мне не хотелось запутывать вас в эту нелепую историю. Боюсь, однако, что…

Он внезапно умолк.

Я огляделся. Среди полной пустынности на фоне чуть начинающего голубеть неба виднелся кот Пуша Шуткин. Он молча сделал мне приветственный жест с гребня крыши.

Я еще раз огляделся. Ко мне, уютно журча и светя подфарниками, словно разумное существо, ехал мой «Жигуленок». Как он нашел дорогу от набережной сюда в незнакомом городе? Ей-ей, недооцениваем мы эти современные автомобили.

Я огляделся в третий раз и увидел, что со стороны Невского проспекта мимо колонн Казанского собора едет к нам по асфальту тот самый старинный «Этрих», что еще недавно пролетел над «Алыми парусами». Это было уже слишком! Я тряхнул головой, вгляделся и увидел, не без радости, что «Этрих» все-таки едет не сам по себе. Его тянул за бечевку стройный старик с длинными сивыми усами, в клетчатой кепке с пуговкой, в кожаной куртке и желтых крагах.

– Познакомьтесь, Василий Павлович, – сказал Гена. – Это мой друг, авиатор Юрий Игнатьевич Четверкин.

Старик коротким энергичным кивком приветствовал меня. Так приветствовали друг друга спортсмены в начале нашего века.

– Очень рад, – сказал я, вставая и волнуясь. – В свою очередь, Юрий Игнатьевич, разрешите мне представить вам моего друга – «ВАЗ-2102».

Автомобиль любезно помигал сначала левым, потом правым сигналом поворота.

– Ваш друг, любезнейший Василий Павлович, родственник моего друга моноплана системы – «Этрих», – не без лукавства сказал старый авиатор.

– Позвольте! – Я едва не произнес «Юра», так молодо поблескивали глаза старика. – Позвольте, Юрий Игнатьевич, что общего между этой почтенной птицей и современной малолитражкой?

– Поясню, – охотно и любезно сказал Четверкин, приблизился ко мне и даже слегка притронулся к «молнии» моей куртки своим сильным, желтоватым от табака и солидола пальцем. – Как вы, должно быть, понимаете, Василий Павлович, первоначальный двигатель моего друга, девятицилиндровый тридцатисильный «анзани» ротативного типа, давно уже, увы, вышел в тираж. В последующие десятилетия я снабжал своего друга различными двигателями внутреннего сгорания, а сейчас, в результате долгих изысканий, мне удалось приспособить мотор «Жигули», изделие наших волжских умельцев. Таким образом…

«Вот почему жужжание аэро с небес подлунных показалось мне таким знакомым», – подумал я и воскликнул:

– Я очень рад! Я очень рад, очень рад всем этим обстоятельствам. Я рад вам. Гена, рад вам, Юрий Игнатьевич, рад вам, герр «Этрих», рад, что мы в родстве, и от души рад вам, Пуша Шуткин, хотя вы и не спускаетесь с крыши.

Кот сделал передними лапами жест, который можно было бы прочесть так: «Рад, мол, да не могу».

Читатель, любезный друг, простите мне излишнюю эмоциональность рассказа. Поставьте себя на мое место в прозрачные сумерки белой ночи, не затрудняющие, но лишь обостряющие зрение. Вы стоите на удивительном Львином мостике в окружении своих героев. Судьба свела вместе героев двух ваших разных повестей и привела их к началу третьей. В том, что повесть состоится, я уже почти не сомневался.

– Простите, Юрий Игнатьевич, – борясь с волнением, осторожно обратился я к старому авиатору. Осторожности, читатель, научила меня моя профессия. – Не являетесь ли вы родственником знаменитого в «Серебряном веке» пилота Юрия Четверкина, имя которого связано с под-вигами легендарного Ивана Пирамиды?

– Как! – вскричал авиатор. – Вы знакомы с этой историей?!

– Более того, я… эм… написал об этом повесть, – смущенно пробормотал я. – А вы не читали?

Теперь настала очередь смутиться Юрию Игнатьевичу.

– Увы, все свободное время Юрия Игнатьевича поглощает техническая литература, – пришел ему на выручку Гена.

– Не до повестей, право! – Пилот смущенно продувал носом левый ус.

– Однако «Этрих»! – воскликнул я. – Помнится, вы не летали на этой системе.

– Фон Лерхе, добрый мой приятель, подарил мне этот аппарат к… – Юрий Игнатьевич улыбнулся смущенной и милой улыбкой и развел руками. – К двадцатилетию, господа. Это было в пятнадцатом!

В течение всего нашего разговора «Жигули» и «Этрих» стояли нос к носу и как будто о чем-то беседовали. Малолитражка стрекотала на холостом ходу, а моноплан тихо пошевеливал лопастями своего пропеллера, похожими на весла индейских каноэ. Должно быть, у них нашлась общая тема для разговора. Может быть, свечи, может быть, масло, может быть, тосол…

– Итак, я рад, друзья! – вновь не сдержал я своих эмоций, но тут же вспомнил некую странность и повернулся к Гене. – Однако, Гена, вы, кажется, сказали в начале нашей встречи некую странную фразу. Почему вы не хотели вовлекать меня, вашего старого – надеюсь, я не преувеличиваю – друга, в какую-то историю, которую вы назвали нелепой? Поверьте, дружище, мне интересно все, что связано с вами, а истории, которые вначале нам кажутся нелепыми, очень часто впоследствии принимают форму магического кристалла.

– Да, я знаю, – вздохнул пионер. – Что ж… – Он посмотрел вверх, на крышу, и тихо спросил своего верного кота: – Ну как? Варит?