Девочка посмотрела на него черными глазищами: — А вы разве этого слова не употребляете?

 — Ишь ты! — с добродушным удивлением повторил Федя. — Зубастая, как я погляжу! — Потом сказал: — Что же это ты, Светлана? Я только здесь, на крыльце, заметил: эсэсовца твоего мы прогнали, а пуговицы у тебя на кофточке самые что ни на есть гитлеровские, фашист­ские!

Светлана молча подошла к комоду, схватила ножницы и с видом сосредоточенной, недетской ненависти одну за другой отрезала все пуговицы.

II

Светлана проснулась ночью. Это было очень прият­но — проснуться.

Прежде бывало так: увидишь во сне что-нибудь хоро­шее, а откроешь глаза — и сразу все-все вспомнится... И хотелось опять заснуть поскорее.

Теперь засыпать не хотелось. На печке было тепло и сухо, не то что в землянке-погребе.

Приятно было слушать дыхание спящих людей, шаги часового за окнами и думать: «Наши!» Это слово привык­ли произносить с горячей надеждой, любовью и ожида­нием: «Когда наши вернутся...», «Наши идут...», «Наши близко!»

И вот наши здесь, совсем-совсем близко... рядом! Светлана вдруг почувствовала, что в комнате еще кто-то не спит.

На кровати слышалось ровное дыхание. Там лежал капитан. В углу было тоже спокойно, там — Ромашов, тот, с темными усиками, а дальше. — Федя. А вот на лавке у окна кто-то вздохнул и перевернулся с боку на бок... Чуть слышно скрипнула доска. Не спит Костя, румяный лейтенант, с которым она завтра поедет в Москву.

Опять скрипнуло что-то, потом шаркнули о пол сапо­ги — значит, он не лежит, а сидит на лавке.

Осторожно, чтобы не разбудить хозяйку, спавшую ря­дом, Светлана подползла к краю печки.

В избе было темно: все окна плотно завесили. Но все-таки кое-где в щелки пробивался лунный свет.

Когда глаза немного привыкли к темноте, Светлана увидела, что Костя сидит, согнувшись, обхватив правой, здоровой рукой левую, завязанную, и раскачивается из стороны в сторону, будто баюкает ее. Потом что-то чирк­нуло, желтый огонек зажигалки осветил на мгновение ли­цо, нахмуренное, с плотно сжатыми губами. Огонек погас, осталась только красная точка папиросы. Она беспокойно двигалась зигзагами туда и сюда.

В углу шевельнулся Ромашов, прислушался, тихо ска­зал:

 — Ты что не спишь, Костя?

 — Рука что-то разболелась, будь она неладна! — сер­дитым шепотом ответил Костя.

 — Сходил бы в медсанбат.

 — Спасибо! Чтоб из-за этой чепухи опять в госпи­таль положили? Належался!

 — Еще бы не обидно, — посочувствовал Ромашов: — ни тебе повоевать, ни тебе маму повидать. Осколки-то все вынули?

 — А кто их знает! Кажется, все.

Ромашов скоро заснул, а Косте, видимо, невмоготу стало сидеть на одном месте. Он вышел в сени, осторож­но прикрыв за собой дверь.

Светлана слышала, как на улице его негромко оклик­нул часовой.

Шаги то удалялись, то приближались к дому.

Кажется, Светлана все-таки задремала. Когда она проснулась опять, Костя уже снова сидел на лавке и ку­рил, поджав под себя ноги, прикрывшись шинелью.

Он отодвинул немного одеяло, висевшее на окне, и смотрел в щель, как будто желая определить, скоро ли наконец начнется рассвет. И все перекладывал больную руку и так и эдак и никак не мог найти удобное положе­ние.

III

Шофер открыл дверцу кабины:

 — Садитесь, товарищ младший лейтенант!

 — Нет, нет, — сказал Костя, — я не один еду, с вами девочка сядет, а я в кузов.

На крыльце Светлана прощалась с хозяйкой, обни­мала ее «в последний раз», и еще раз, и «в самый послед­ний...» Несмотря на ранний час, были провожающие. Клетчатый узелок с вещами девочки, совсем легкий вна­чале, увеличился почти вдвое: каждый из маленьких Светланиных приятелей считал своим долгом сунуть ей что-нибудь «на дорогу» или «на память». Капитан нагнулся и поцеловал девочку в лоб:

 — Ну, Светлана, счастливо тебе!

Она серьезно ответила:

 — И вам тоже.

Капитан протянул Косте руку:

— Так имей в виду, Костя, эту неделю мы еще здесь, а дальше — догоняй!

 — Догоню, товарищ капитан! Светлана, садись к шо­феру.

Но клетчатый узелок уже полетел в кузов. Светлана подпрыгнула, стала на широкое твердое колесо и с лов­костью мальчишки перемахнула через борт.

 — В кабину садись, тебе говорят! — уже строго ска­зал Костя.

 — По-вашему, я буду в кабине сидеть, а раненый тря­стись в кузове?

Девочка преспокойно стала усаживаться поудобнее на сложенном брезенте.

 — Ты слезешь или нет?

 — Нет.

Голова Светланы исчезла за бортом. Капитан усмех­нулся.

 — Я вижу, скучать в дороге ты не будешь, Костя! Федя, дай ей шинель какую-нибудь, ведь ее продует, она совсем раздетая.

Костя, стоя на колесе, перешагивал через борт грузо­вика.

 — Раненому все равно придется трястись в кузове.

 — Зачем же вы-то сюда?

 — Буду следить, чтобы тебя ветром на поворотах не выдуло.

Машина затряслась, загрохотала и поехала. У крыль­ца все махали ей вслед.

Светлана встала, держась руками за борт, и тоже за­махала платком.

 — А ну, сядь! — сказал Костя. — Завернись в ши­нель хорошенько, благо она тяжелая, придержит те­бя хоть чуточку!

Светлана опустилась на коленки; ей хотелось еще ра­зок посмотреть на деревню отсюда, издали. Но дорога сделала крутой поворот, и теперь за холмом уже ничего не было видно, только изломанные, изувеченные снаря­дами верхушки желтых осенних кленов.

На ветру было холодно, и оба уселись впереди на бре­зенте, под защитой кабины.

 — Так, — сказал Костя, — значит, всякая кнопка рас­считывает, что ей удастся мной командовать?

 — Где кнопка? — вызывающе спросила девочка.

 — Вот она, кнопка! — Костя легонько щелкнул Свет­лану по небольшому, чуть вздернутому носу.

Девочка с негодованием отодвинулась от него:

 — Не деритесь!

Машину качнуло на ухабе. Костя схватился за боль­ную руку.

 — Вот видите, — сказала Светлана, — не послуша­лись меня, растрясете руку, будет опять как ночью!

 — То есть, что это «будет опять как ночью»? — уди­вился Костя.

 — А вот то самое.

 — Уж очень ты глазастая!

Они выехали на шоссе. Светлана опять привстала на колени.