Однако очередная встреча не состоялась. На следующий день, окончив работу, Гарсия вышел с завода, свернул в улицу, ведущую к скверу, где находилось кафе, и бодро зашагал. Он раздумывал о том, какую партию ему предложит его молчаливый соперник, которому на сей раз предстояло играть белыми. У аптеки с Гарсией поравнялся старенький “форд”. Оттуда выпрыгнул человек в военной форме и пригласил изумленного шахматиста поехать с ним.

Сколько ни ломал себе голову по дороге в отдел безопасности “лучший шахматист города”, он менее всего мог предположить, что во всем виноват его вчерашний выигрыш. Молодой человек в спортивной рубашке, как только вышел из кафе, сразу же направился к небольшому зданию на тенистой улице. У входа он предъявил часовому удостоверение на имя Фауре Павона, сотрудника госбезопасности.

— Сегодня 23 ноября 1972 года, — заметил часовой.

— Ну и что? — не понял замечания входивший.

— Через неделю истекает срок!

— А! Знаю. Спасибо. Это старое удостоверение. Завтра получу новое. — И он козырнул.

Пройдя к дежурному, Павон попросил разрешения связаться с Гаваной, с капитаном Родригесом из Центрального управления. Прежде всего он рассказал капитану историю с шахматной партией.

Всю ночь, утро и день местные органы безопасности проверяли личность “симпатичного” Гарсии. Собранного материала оказалось достаточно, чтобы отменить очередную партию в кафе…

За окном, забранным в решетку, жизнь шла своим чередом. Люди отдыхали, веселились, как могли, строили планы, играли в шахматы. И каждый, возможно за самым малым исключением, знал, что принесет ему завтрашний день. Но для человека, лежавшего на голом топчане в небольшой комнате старого особняка, жизнь приостановила свой бег, отбросив его в прошлое.

Томительную, гнетущую, насыщенную тревогой тишину разорвал далекий крик петуха. И сразу его подхватил разноголосый хор. Последние два года Луис Гарсия часто просыпался с этими не похожими ни на каких других кубинскими петухами. Каждое утро заново, с трепетным волнением ощущал, что он дома, на родине, — на чужбине ему так недоставало именно этого хора. И порой до тошноты щемило сердце от подступающей злобы, от сознания, что он не в силах навестить родные места, повидать мать, побывать на могилах дяди и брата. Они были рядом, всего в пяти часах езды на автобусе, но он был не вправе сделать это…

Еще никогда в жизни Гарсия, способный в детстве часами разглядывать комиксы и громче других смеяться, так остро не понимал, что стряслась непоправимая беда. Снова и снова пытаясь найти ответ на вопрос, в чем была его ошибка, он почему-то, вместо того чтобы анализировать свое поведение в последние месяцы, невольно возвращался в далекое прошлое.

Счастливое, безмятежное детство… Поместье “Делисиас”… Самое голубое небо планеты над ним, самые зеленые и красивые пальмы, самый сочный сахарный тростник, самые вкусные в мире манго, самые красивые девушки… Ему, сыну одного из майоралей — управляющего огромным поместьем, — разрешалось бывать в хозяйском доме и даже играть с детьми дона Карлоса. Грозный хозяин был ласков со смышленым подростком, которому предстояло рано или поздно стать майоралем его наследников. Гарсию же к миру избранных тянула какая-то неодолимая сила, хотя по-настоящему он дружил лишь с сыном местного кузнеца. “Эх, найти бы его сейчас! Он бы сумел помочь… Но какое ему дело до меня! Наверняка стал большим человеком. Педро… Педро Родригес… Педрито… Слон. “Эль Альфиль”.

Когда-то Гарсия считал, что весьма преуспевает в жизни. Единственно в чем он не мог сравниться с Педро “Эль Альфилем”, так это в шахматах. Дон Карлос… Да что там дон Карлос, сам Капабланка, который в последние годы своей жизни любил приезжать на отдых в “Делисиас” и обучал подростков всевозможным тонкостям игры, прочил Родригесу блестящее будущее за шахматной доской. Но тот тянулся к политике. У Педро была настоящая идиосинкразия к тем, кто обладал богатством и безграничной властью, что так гипнотизировало Гарсию. И этим Педро был сильнее его, теперь Гарсия почти готов был признать превосходство друга. Нет, не потому, что наконец-то осознал его правоту. Просто здесь, ворочаясь без сна на тюремном топчане, он до слез жалел себя.

Луис Гарсия уехал в США через полгода после победы революции, когда д-р Мануэль Уррутия был смещен с поста президента республики. Уехал со старшим сыном дона Карлоса. Сам помещик заявил: “Для нас это конец!” Поспешно продал свои земли и двумя неделями раньше улетел “умирать в Испанию”…

“Если бы тогда Педро не был так агрессивен!.. Да и отец… Зачем он сказал перед смертью: “Всю жизнь я считал тебя своим сыном, но помни: ты принадлежишь им, ты такой же, как они, ты им ровня…” Если бы я знал, что так все получится! Хотя, собственно, в чем меня могут обвинить? Чужое имя… Но это не такое уж преступление… — шептал Гарсия. — Марта! Да, девочка, ты не знаешь, а я тебя люблю… Однако может статься… больше не увижу… Что она делает сейчас? Одна ли? Помнит? Ждет? Ждет! Бывают же исключения… В это надо верить или… Быть с другим, куда ни шло, может. Главное, чтобы ждала. Выкручусь… И вот когда встретимся, чтобы тогда у нее не было большего счастья… Но что им известно? Это ошибка… Нет ничего тяжелее неизвестности…”

Рассвело. Принесли горячий кофе и булочку, но заключенный не притронулся к еде — страх и какое-то еще не совсем понятное ему самому чувство, похожее на раскаяние, спазмой сжимали горло.

Через час за ним пришли. В небольшом светлом кабинете Гарсия прежде всего вгляделся в лицо следователя и облегченно вздохнул: “Мальчишка. Что он сделает? В чем бы ни обвиняли, буду все отрицать!”

— Садитесь! И рассказывайте, — поднял голову от бумаг следователь.

Возникла пауза.

— Не понимаю. Что рассказывать? — выдавил Гарсия внезапно охрипшим голосом.

— Начните хотя бы с того, как вас зовут.

— Луис Гарсия.

— А как звали раньше?

— Не понимаю. Луис Гарсия… Всегда. — Хорошо! Вы знаете, где находитесь?

— Ну да, конечно.

— Тогда должны понимать, что только чистосердечное признание может смягчить вашу участь. — Следователь принялся сосредоточенно листать папку с документами, словно предоставляя арестованному самому судить, насколько глупо его запирательство. — Ну? Молчите? Этим молчанием как раз вы себя и выдаете. Боитесь сказать не то. Не знаете, что нам известно. Хорошо! Я вам помогу. Расскажите поначалу хотя бы, где были и что делали последние десять лет. Вы ведь кубинец…

Последняя фраза — не то вопрос, не то утверждение — была произнесена таким тоном, что у Гарсии упало сердце. Сколько раз за последние годы там, в США, ему становилось не по себе только от одной мысли, что его могут об этом спросить!

— Конечно, кубинец! — Он судорожно глотнул слюну.

— Ну вот и начинайте с того, где родились, кто ваши родители… Коротко до 1959 года и подробно до вчерашнего дня.

“Что они узнали? Неужели кто-то предал?” — мучительно соображал Гарсия. Уголок его верхней губы нервно приподнялся, и воздух с шипением потянулся сквозь зубы.

— Молчите? Напрасно. Вам была дана возможность самому вспомнить кое-какие ваши… жизненные комбинаций. Теперь придется объявить вам первый шах. — В голосе следователя звучала откровенная ирония. — Расскажите, как вам удалось возвратиться в Штаты после Плайя-Хирон?

“Неужели они об этом знают? Нет, скорее, берет меня на пушку”.

— Я там не был.

— Значит, вам не знаком, — следователь посмотрел в папку, лежащую на столе, — Хосе Эдоси Бехар, наемник-парашютист? Вас не знает Мигель Сервера Консуэгра? И вы не знаете ни Орландо Куэрво Галано, ни пилотов с Б-26 Сирило Пьедру и Фариаса?

“Что за люди! А где они меня видели? В лагере Пуэрто-Кабесас, а потом и на Плайя-Хирон? Сволочи!”

— Слушайте меня внимательно. Я спрашиваю еще раз: вы были на Плайя-Хирон? — Теперь слова следователя прозвучали в ушах Гарсии не вопросом, а зловещим утверждением.

— Да, да! Был! Ну и что?! Кастро лишил меня всего, он… Он убил моих родных — брата, дядю!.. Зачем?! — закричал Гарсия, который за миг до этого понял, что все кончено. Перед глазами его отчетливо, до шрама над левой бровью, возникло лицо Альберти, инструктора спецшколы во Флориде, сообщившего ему эту зловещую весть. У Гарсии тогда словно лопнула какая-то внутренняя пружина, он утратил способность рассуждать, сознание затуманила ненависть ко всему, что творилось на Кубе. Теперь случилось нечто похожее, с той лишь разницей, что прежде казалось, будто все только начинается, а сейчас… сейчас ему было уже все равно, лишь бы скорее, скорее наступал конец этой пытке неизвестностью.