— Захарка-а! Захарка! — услышал он вдруг голос бабушки Веры. — Ты за гусями смотришь? Где они?

Бабушка стояла посреди двора и, близоруко щурясь, искала внука. Ветер трепал её пёстрый фартук и чёрный платок.

— Я здесь! — Захарка слез с крыши и подошёл к ней.

— Гуси-то где?

— На огороде, купаются.

— Пусть сердешные покупаются. Всю зиму немытые, наскучались, поди, без воды. А ты поел бы. Я шанежек настряпала. Иди, милок, поешь.

— Я не хочу, я потом, — сказал Захарка.

— Ладно, смотри туг за гусями. — И бабушка пошла в дом.

«А если…» — вдруг вспомнил Захарка о ходулях. Ещё в прошлом году, когда в деревню приезжал цирк, папа сделал Захарке ходули. Хорошие ходули, Захарка на них даже бегать научился. А улицу с одного конца в другой запросто переходил.

Захарка достал с чердака ходули. Это были две лёгкие длинные палки с приступками для ног. «И сапог болотных не надо», — подумал он, взбираясь на ходули. Но по огороду Захарка пройти не смог: палки вязли в оттаявшей земле. Дважды упал, намок, но ходули не бросил. «Зачем идти на них по огороду, если можно свободно пройти по тыну, — осенила его светлая мысль. — А там до колка по травке я запросто дойду».

Он без особого труда прошёл по тыну в огород, но оказалось, что и по целине на ходулях идти не так то просто. Палки вязли, путались в прошлогодней траве, и Захарка с трудом удерживал равновесие.

Но вот и крайняя берёза, корявая и сучковатая. В трёх метрах от земли торчит на ней толстый сломанный сучок, словно длинная двупалая рука. Прислонив ходули к дереву, Захарка легко добрался до сучка и несколько минут посидел на нём, оглядываясь вокруг.

Встревоженные птицы подняли оглушительный крик. Они летали у самой головы Захарки, будто прогоняли его.

— Летайте, кричите, — сказал он. — Я всё равно доберусь до вас.

Отдохнув, Захарка полез вверх. Здесь сучки были толстые, частые, и он, как по лестнице, взбирался всё выше и выше. И чем выше Захарка поднимался, тем сильнее кричали грачи, тем мощнее были порывы ветра. Тонкие ветки хлестали по лицу, но он упрямо лез вверх.

Захарка-следопыт - i_002.jpg

Первое гнездо уже было совсем рядом, когда налетел ветер, сырой и холодный. Ветки сразу стали мокрыми и скользкими. На миг Захарка растерялся. Страшно взбираться по мокрым сучьям. К тому же они становились все тоньше. Минуту он помедлил, собрался с духом.

«Я только загляну в гнездо — и назад», — сказал сам себе Захарка и, найдя сучок покрепче, поднялся выше.

В гнезде лежали два светло — голубых в крапинку яйца. Он взял одно. Оно было холодное. И вообще в гнезде было холодно. Хотел Захарка прихватить яйцо с собой, но грачи так метались над его головой и кричали так громко, что он тут же положил яйцо обратно.

— Я ничего не взял. Я только посмотрел, — успокаивал он грачей.

Надо было возвращаться, но Захарке вдруг захотелось посмотреть следующее гнездо. Оно висело прямо над его головой, совсем рядом — большое и особенно таинственное.

— Я не буду брать ваши яйца, — говорил Захарка, поднимаясь выше.

Далеко внизу осталась земля, у берёзы в воде стояли ходули, а над ними торчал сломанный сучок. Только один раз за всё время взглянул Захарка вниз и испугался. Руки и ноги предательски задрожали.

Вершину берёзы ветром раскачивало из стороны в сторону, и это пугало Захарку. Вниз теперь он не смотрел. Захарка слышал, что если смотреть с высоты вниз, может закружиться голова. А если закружится голова, то… Нет, у него голова крепкая. Папа всегда говорил: «Наш Захарка — настоящий мужичок».

Ему никак не удавалось подняться выше: сверху мешало гнездо. Захарка стал осторожно перебираться на другую сторону дерева. Дотягиваясь до следующего сучка, немного отклонился от ствола. Вдруг раздался треск. Под ногами в один миг пропала опора, и он, ломая мелкие сучья, обдирая лицо и живот, полетел вниз. В глазах мелькали ветки, земля стремительно неслась на него.

— Ма-а! — успел крикнуть Захарка и в тот же миг почувствовал страшный удар. Что было потом, он уже не помнил…

Когда сознание вернулось к нему, Захарка услышал крики грачей. Где-то лаял Шарик, соседский щенок. Мальчик почувствовал боль в боку, саднило лицо. Захарка открыл глаза и сразу же увидел воду. Его ходули стояли по-прежнему у берёзы.

Оказалось, что он висит на обрубке сучка, зацепившись за него хлястиком фуфайки.

— Ма-маа! — заорал испуганно Захарка.

Но вокруг не было ни души. Только в воздухе мелькали и громко кричали грачи. Они словно радовались Захаркиной неудаче. Хлястик мог в любой момент оборваться, и тогда Захарке не миновать купания в ледяной воде. Но хлястик не отрывался, и Захарка висел на нём, как пристёгнутый.

«Так и погибну здесь, — с тоской подумал он. — Скоро ночь, а по ночам холодно. Замёрзну, и никто меня отсюда не снимет».

Захарке умирать совсем не хотелось. Он попытался достать руками, а потом и ногами сучок, но не получалось. «Когда мама с дедушкой придут с работы, будет совсем темно», — жалобно подумал он и опять закричал:

— Ма-маа!

— Эй, Захар, ты чего кричишь?! — вдруг послышался голос соседа дяди Ипполита. — Не крутись, а то оборвёшься. Подожди, я сапоги болотные надену да лестницу притащу. Скажи Шарику спасибо, — говорил сосед, устанавливая под берёзой лестницу. — Он тебя заметил. Лает и лает, покоя не даёт. Значит, гнёзда разорял?

— Я хотел только посмотреть, да сучок подломился, — сказал Захарка.

— Повезло же тебе. Будешь парашютистом. Первый прыжок ты совершил удачно, — улыбался дядя Ипполит, снимая Захарку с сучка.

После этого мальчишки и стали звать Захарку Парашютистом.

Прогулка

Через день после приезда отправился Юрий Николаевич с ребятами на прогулку. Было позднее утро, но жары в тот день не ожидалось. Небо затянуло дымкой, даже на солнце можно было смотреть не щурясь.

Молодой лесник хотел осмотреть село, познакомиться с его жителями.

Трошино — село небольшое, всего три улицы. Береговая растянулась по берегу реки, средняя носила имя Ленина, а третья — Советская. На улице Ленина находились школа и магазин, контора колхоза и больница. На Советской стояли скобяной магазин и пекарня. Все улицы были длинные, ровные и чистые, что особенно понравилось Юрию Николаевичу.

Хорошо жить на Береговой: речка рядом, летом купайся сколько хочешь, зимой на лыжах и на санках с высокой горы катайся. Но и на Советской, где остановился Шевчук, неплохо. Сразу за огородами — лес, поля, луга, где пасутся телята и гуси. И за грибами ходить ближе, чем с Береговой.

Шевчук шёл по улице и осматривался. Впереди бежал Шарик. Этот длинноногий соседский щенок выделялся весёлым нравом, непоседливостью и обладал громким голосом. Он то забегал вперёд, то возвращался, стараясь ухватить кого-нибудь за штанину и подёргать, то бегал за курами, поднимая среди них такой переполох, что из окон выглядывали недовольные хозяйки. И лаял беспрерывно.

Захарка ехал на новом скакуне — длинной берёзовой хворостине — и на Шарика почти не обращал внимания. Ему хватало хлопот с конём. И этот конь у Захарки был необъезжен, наезднику приходилось криком укрощать дикого скакуна. Норовистый конь то поднимался на дыбы, то бил копытами, то уносился вперёд и ржал так громко, что деревенские собаки начинали выть и рваться на улицу.

Шевчук шёл следом, далеко отстав от Захарки, а за ним едва поспевал четырёхлетний Дюша Его лихой конь — таловый прутик — тоже норовил сбросить хозяина. Но Дюша молчал, только сопел от натуги. Малышу было трудно догнать Захарку: он раскраснелся, пухлые щёки его пылали огнём, полосатая панамка сползла на затылок.

Когда Захарка привёл Дюшу к Юрию Николаевичу, малыш стоял и молча улыбался.

— Как тебя звать? — спросил его Шевчук.

— Дюша. — Мальчик протянул ему коротенькую мяконькую ладошку.