— Он Филипп, игумен Соловецкий! — издалека крикнул Данилыч. — Его сам государь к себе призвал!

Плещеев наклонился, снял с головы Данилыча треух и вывернул его наизнанку, рассматривая швы и подкладку.

Федька встал за спиной отца и прошептал отцу в ухо:

— Батя, я тебе точно говорю — моя это девка. Которая от Гришки Штадена сбежала! — Федька повернулся к Штадену и замахал рукой: — Гриша, поди сюда!

— Ты не вшивый? — спросил Плещеев у Данилыча.

Алексей Басманов смерил Филиппа взглядом с головы до ног. Он знал, что царь Иоанн вызвал в Москву из далёкой Соловецкой обители тамошнего игумена Колычева. Но не таким Басманов представлял себе царского друга. Слишком уж мужиковат.

— Слышал я про тебя от государя… — нехотя сказал Басманов.

Филипп молчал. Басманов вздохнул и снял шапку.

— Благослови, отче, — смиренно попросил он.

Филипп уже нутром почуял смертоносную свободу этих молодцев. Он угрюмо обвёл опричников взглядом и без слов перекрестил всех разом. Басманов поклонился, надел шапку и подтолкнул сына к коню.

— Всё, поехали Малюту догонять.

Федька шумно вздохнул с досады, по-мальчишески скорчил Филиппу рожу и поплёлся к своему коню вслед за отцом.

Митька Плещеев от удивления приоткрыл рот. Купец Данилыч ловко выхватил свой треух из рук Плещеева.

Басмановы и Штаден влезли в сёдла и тронули коней. Плещеев тоже ударил коня пятками. Опричники с места влёт помчались за своим отрядом.

Филипп смотрел им в спины — на тучу снежной пыли. И все обозники смотрели вслед всадникам. И купец Данилыч тоже смотрел. Он обеими руками победно напялил на голову треух и для верности гордо прихлопнул его ладонью.

Глава 2

МОСКВА

Вдоль по валу Земляного города Москвы торчал частокол с глухими шатровыми башнями. На башнях сидели стрельцы и протяжно перекликались в ночной темени, будто перебирали Русь: «Москва — стольный град!», «Владимир!..», «Ростов!..», «Вологда!..», «Смоленск!..»

Двойная проезжая башня на ночь закрывала окованные железом ворота. Кто не успел пройти до удара треснувшего колокола, тот до рассвета сидел перед башней. Новгородский обоз — не успел.

Перед башней раскинулся большой табор с кострами, и новгородцы пристроились с краешка. В темноте и в отсвете костров не разобрать было, что нагородили в таборе: какие-то палатки, шалаши, занесённые снегом строения. Всюду ходили люди, и топтались у коновязей лошади. Сновали продавцы дров с вязанками и лотошники с остывшими пирогами.

Новгородцы завалились спать по своим саням, а Филипп и Данилыч грелись на чурбаках у огня. Рядом с Филиппом в коконе из шуб сидела спасённая девчонка. Глаза её сухо и неподвижно горели отражением пламени.

— Как звать тебя, дочка? — негромко спросил Филипп словно бы невзначай, чтобы не спугнуть.

Девчонка не ответила и не шевельнулась. Таким же сплошным светом сияла в небе луна, а под луной — два голубых снежных шатра чёрной проезжей башни.

— Ты нас не бойся, — сказал Филипп, пошевелил в углях палочкой и указал этой палочкой на Данилыча. — Это — купцы из Новгорода. А я — отче Филипп.

Невдалеке, еле освещённые, на виселице висели два растрёпанных мертвеца. Под ними в ворохе тулупов храпел стражник.

— Тронулась она умом, отче, — печально сказал Данилыч.

— Ты погляди вокруг, отпусти душу. — Филипп не умел утешать и говорил нескладно. — Вон кони, любишь коней? Вон татары…

Рядом с башней татары разбили свой стан с юртами и кибитками. Татарские бабы в штанах, в халатах и с покрывалами на головах что-то варили на большом костре сразу в нескольких казанах. Расстелив на снегу ковёр, татарские мужики сидели, скрестив ноги, и смотрели, как один татарин гоняет вокруг себя коня. Конь был привязан на длинную верёвку. Полуголый, смуглый, весёлый татарин издалека щёлкал кнутом, и чёрный конь летел в отсветах огня, как демон.

— Вон Москва… — беспомощно продолжал Филипп, будто говорил с маленькой девочкой. — Небо, звёздочки, а за ними Господь наш…

Горящие глаза девчонки вдруг вздрогнули.

— Ма… — через силу прошептала девчонка. — Ма… ша… меня.

— Вот и хорошо! — обрадовался Филипп. — Машенька!.. Ты не молчи. Поговори со мной.

Но Маша снова молчала. Филипп ничего не мог придумать.

— Лучше поплачь, дочка, — сдавшись своему бессилию, попросил он и чуть приобнял Машу. — Горе, конечно… Но хуже-то уже не будет… А я тебя к добрым людям пристрою.

— Я мальчонкой был, у меня мати на глазах умерла, — через костёр в утешение девчонке проскрипел Данилыч. — А тятьки я и не помню. Сам у деда Селивана вырос… Оклемаешься, Машка.

— Ты молись, Машенька, — сказал Филипп. Не находилось у него других советов. — Господь помилует. Легче будет.

Филипп чуть встряхнул Машу, словно хотел расколдовать, расшевелить. Маша покачнулась, как кукла.

— Моя матушка жива, — голосом старушки-богомолицы сказала она. — Богородица моя матушка.

Филипп прижал Машу к себе и задвигал бровями, размышляя. Девчонка спятила. Мудрено ли от такого ужаса? Но ведь Христу блаженные ещё дороже.

— Молись, молись, дочка, — убеждённо сказал Филипп. — Господь не оставит.

Багрянец рассвета на каждом шатре проезжей башни облизал по одной грани. За частоколом в тёмно-синем небе высоко стояли белёсые столбы дымов, розовеющие с восточной стороны.

Перед закрытыми воротами башни с ноги на ногу переминалась толпа, сикось-накось сгрудились сани, качали головами замёрзшие лошади, укрытые дерюжными и соломенными попонами.

— Долго ещё морозить будут, иуды? — гудело в толпе. — Видать, с перепоя проснуться не могут… Околеешь тут! Коней застудим! Всю ночь смотрели, как мы пляшем, да с нас же и деньги дерут!

Филипп и Маша сидели в санях под одной шубой. Возница на передке саней нахохлился, задрав воротник, и дремал.

— Не застыла? — заботливо спросил Филипп у Маши как у больной.

Маша не ответила. Она тупо смотрела перед собой, а щёки у неё были пунцовые.

— Потерпи… Скоро до подворья доберёмся, — пообещал Филипп.

Наконец брякнул колокол. Толпа оживилась, загомонила. Те, кто топтался и грелся на ногах, полезли по своим саням. Ворота башни заскрипели и начали отворяться, отгребая снег. Из проёма башни вышли стрельцы с бердышами и отступили вбок, давая дорогу.

Толпа потекла сквозь башню. Караульщики собирали деньги.

К старшему из них протолкался Данилыч, развязал матерчатый кошель и ссыпал заранее приготовленные монеты в подставленную ладонь стрельца. Держа рукавицы под мышкой, стрелец на ладони пальцем пересчитал монеты и зажал их в кулак.

— Новое правило, — усмехнулся он, — с новгородских — втрое.

— Обдиралище! — охнул Данилыч. — Какого беса?!

— А изменники вы все, — пояснил стрелец, спуская деньги в рукавицу. Чего сочувствовать купцу, когда можно быть равнодушным?

— Ты Жигимонту своему пожалуйся, — злорадно добавил другой стрелец, стоявший рядом. — Он тебе доплатит.

Данилыч в тоске обеими руками схватился за шапку.

Филипп толкнул возницу в спину:

— Трогай, Егорыч.

Сани Филиппа в общем потоке поехали к башне.

Ремесленные слободки Москвы наползали одна на другую. Улица, по которой ехали сани Филиппа, вертелась между слободками, как собака между торговцев блинами. Филипп крутил головой.

Литейная слобода встречала свежими пушками, что лежали и остывали в растаявшем снегу. Над литейными избами из кирпичных труб печей-домниц валил дым. Во дворах стояли короба с углём и рудой. Филипп увидел, что в одном дворе на козлах вытянулся орудийный ствол, а рядом на коленях стоит мастер и простукивает ствол деревянным молотком, сдвинув с уха шапку набок.

Филипп не выдержал.

— Ох ты, батюшки! — по-мальчишески застонал он и виновато глянул на Машу: — Прости, Машенька, не могу!..

Филипп торопливо выбрался из саней и поспешил к мастеру.