Я снова вздохнула и толкнула рукой калитку, заходя в знакомый двор. Мелкая собачонка Кнопка черным клубком кинулась под самые ноги и залилась лаем, но, признав запах, извиняясь, заюлила хвостом.

— Сашка приехала! — завопил знакомый звонкий голосок, и на талии повисло мелкое кудрявое чудовище.

Я грохнула оземь опротивевшую поклажу и оторвала от себя несносную пиявку:

— Приехала, приехала.

Прозвучало довольно. Все-таки люблю я Ляльку. Как и все. Хорошая она у нас. И не виновата, что ее отец козел!

— Мороженое привезла? — сунулась Лялька в рюкзак.

— Ага, целых двадцать порций, — буркнула в ответ и полезла за чупа-чупсами.

Без подарка тоже нельзя.

Сестренка тут же довольно взвизгнула, выгребла у меня все конфеты и унеслась делиться с подружками, которых у нее было намного больше, чем у меня — целых три штуки.

Тем временем скрипнула дверь, и на крыльце появилась бабка.

Она улыбнулась:

— Дичок мой приехал! Чего замерла? Иди, обними старуху-то.

Дичок — это тоже я. Мне эта кличка нравится. Гораздо больше имени, уж больно неказистое оно. Ладно, еще — Александра, куда ни шло. А вот — Сашка? Или того хуже — Шурка?! Шурочка, Шура….. Фу… Александра Александрова. По-дурацки звучит. Один поганец в классе вовсе меня прозвал — Дважды А. Жуть! И о чем только думал отец, когда имя для дочери выбирал? Наверное, мечтал о мальчике.

Из-за имени я такая корявая. Ни изящества девичьего, ни грации, ни умения глазки строить. Хотя мама говорит: "Какие твои годы, еще научишься подолом крутить". А отчим прибавляет: "Еще и принесешь в нем". Дурак.

— Ну, иди, иди ко мне! — снова улыбнулась бабка, и я взлетела по ступеням, уткнувшись ей носом в плечо. Высокая у меня бабка, метр семьдесят пять, не меньше.

— От худоба, так худоба! — щупала бабка мои ребра. И было от этого щекотно и хорошо. — В чем только дух держится! — снова покачала головой бабуля.

— Модельный стандарт, — пошутила я.

— Какой, какой? — притворилась глухой старуха. — Модельный, говоришь? Эт с чего модель-то делали? С вешалки шоль?

Я рассмеялась, а бабка уже схватила меня за плечо:

— Пошли в дом, накормлю моделину. Скоро кости друг о друга стукаться начнут!

Правда, тут же остановилась и скомандовала:

— Нет! Сначала давай-ка в баню, Дичок. Уж больно ты не по-нашему пахнешь!

Я ухватилась за кончик своих волос, стянутых в хвост, и понюхала.

Так и есть! Задымил водитель мою шевелюру. Не стоило пересаживаться к нему под бок, но на заднем сиденье слишком сильно трясло.

— Давай, давай! — повторила бабка точь-в-точь как мать, и я послушно пошла в баньку.

— Баннику поклониться не забудь, а то ошпарит! — крикнула вслед бабуля.

Суеверная она у меня: и домовой в ее хозяйстве живет, и банник, и подворник, и сенник. Кикиморы только в колодце не хватает. Наверное, место какой-нибудь колодезник занял.

***

Долго спать в деревне трудно. Уж больно там живности много, и окна летом не закрывают — душно. А бабка встает с живностью одновременно и командует ею не хуже, чем генерал солдатами.

— Куда, рогатая бестия, прешь! — это она телке.

— Пошла, пошла, ленивая! — это она ее матери.

А потом бабуля строит кур, а гуси, норовя прихватить клювами за подол, строят ее. Пока весь звериный батальон поприветствует, весь сон отобьет.

Я зевнула и выглянула в окно. Пора вставать, однако. Надо воспользоваться моментом, пока Лялька спит, и сбегать на речку — искупаться, а то ведь не даст потом, вредина липучая!

Я торопливо нацепила купальник и сунула ноги в шорты, а затем выскочила на крыльцо.

— Куда без штанов, бесстыдница, со двора идешь! — тут же осадила бабуля.

Пришлось вернуться, надеть треники. Бабке про моду не объяснишь.

На речке, как ни странно, я оказалась не одна. Метрах в семидесяти вверх по течению плескалась группа "затрубных". Они долго пялились в мою сторону, но поговорить не подошли.

И слава богу! Хорошее от них ждать не приходилось: затрубные, что тот ельник, такие же колючие и неприветливые. "Дружиться", как говаривала моя бабка, не стоило, а вот просто поглазеть — куда ни шло.

Прищурилась с любопытством: сложены неплохо. Никаких сутулых спин и тощих шей, хоть для журнальных обложек снимай. Окажись тут девчонка побойче, обязательно бы познакомилась. Меня же такое соседство только смущало: пока шла к воде чувствовала себя породистой лошадью на аукционе — разве что в зубы не заглянули, а так наверняка по всем статям прошлись. Даже пожалела, что пришла купаться одна. Уж лучше бы Ляльку захватила. Вдвоем все равно не так… неловко.

Задерживаться на берегу и томно щупать ножкой теплую, как парное молоко, воду, не стала, и смело нырнула с головой, стараясь скрыться от излишнего внимания. Вынырнула метрах в пятнадцати от берега — плавала я неплохо. Переплыв дважды реку, вылезла обсыхать. Парни уже наплескались и пошли к своей тропе: даже дорожки, ведущие к пляжу, в деревне были разные. Я тоже подхватила трико и выругалась — штанины крепко связали аж в четыре узла.

Сзади обидно захохотали.

Вот придурки малолетние, прям детский сад!

Я оглянулась на яр, прикинула, за что больше влетит — за то, что задержалась или за то, что пришла без штанов — и решила пойти как есть, в купальнике. А штаны предъявить как оправдание.

Бабка, взглянув на трико, вздохнула и строгим голосом напомнила:

— В их лес не ходи! Нехорошо там в этом году. Туриста надыть пропавшего искали, так и не нашли.

Больно мне надо! Дурная что ли? Я вообще лес не жалую. Муторно там, постоянно кажется, словно за мной кто-то следит из-за деревьев. Точнее — словно сами деревья следят и ждут чего-то. Даже в парке городском кажется.

— Бабуль, бабуль, бабушка любимая! — запела тоненьким голоском Лялька. — Пусти меня, бабуль, к Таньке во двор поиграть!

— Нечего тебе у той Таньки делать! — отрезала старуха.

Тут я ее мнение разделяла. Танька, живущая через два дома, имела в заднице пропеллер, который постоянно заносил её куда не надо. Куда совсем не надо!

— Ну, бабуленька, пусти, а то мне с Сашкой ску-учно! — заныла Лялька, а потом принялась подхалимничать. — Я со двора никуда! И кашу сейчас доем!

Против доеденной каши бабушка устоять не смогла. С ее точки зрения, обе внучки были ходячими скелетами. Я, вспомнив о собственном интересе, добавила голос к просьбе сестры:

— За ее "поиграть" я тоже кашу съем!

Танькин двор избавлял меня от забот о Ляльке и от ее приставаний.

— Ладно, егоза, быть по-твоему, — раздобрилась бабуля, но тут же добавила. — Чтобы на улицу ни ногой! А ты, Дичок, садись рядом — яблоки резать.

Лентяйничать бабуля давала только Ляльке.

Я подвинула к ногам большой эмалированный таз с отбитыми краями и потянулась за ножом. Сушеные яблоки забьют мой рюкзак на обратной дороге, так что придется потрудиться, обновляя бабушке запас.

Ближе к вечеру к нам заглянула Танькина мама:

— Девочки не у вас, баб Мань?

Мы с бабкой переглянулись — так и знали, что на месте не усидят!

— Давно с глаз пропали? — деловито осведомилась бабка.

— Да уж час как не вижу! — развела руками соседка.

Час в деревне — это ерунда. Здесь все равно каждая собака каждого гуся знает — не потеряются. Даже если за трубу уйдут.

— Дичок, поищи стрекоз непутевых, да хворостину не забудь! — нахмурилась бабка и сунула мне выдранную из плетня тонкую ветку.

Я послушно вышла со двора, постояла с минуту в задумчивости, и пошла в сторону трубы — вот голову на отсечение даю, за нее потащила сестру эта шабанова корова!

***

Я шла ведомая шестым чувством, положившись на интуицию, как уже не раз делала в поисках. Обычно помогало. На перекрестках останавливалась, тянула носом — туда, не туда. И сворачивала, куда больше нравилось. Тактика поиска не ахти какая, зато у меня всегда срабатывала. Так, никого не спрашивая, я вышла к окраине села и похолодела — "туда" тянуло в горку, к лесу.