Он вымыл чашку и поставил ее рядом с плитой. Через семь часов она понадобится опять. Он не любил менять чашки, пользовался одной и той же неделями. Потом он пошел в спальню, снял халат и забрался в постель. Еще не рассвело, но в ожидании рассвета он обычно лежа слушал радио. Когда начинало по-настоящему светать, он выключал радио, гасил свет и устраивался поудобнее – наконец-то можно было уснуть.

Снова залаял Шака. Он нахмурился, прислушался и досчитал до тридцати. Все было тихо. Если это и зверь, то его уже и след простыл. Он включил радио и стал рассеянно слушать музыку.

И опять залаял Шака, но теперь по-другому. Он резко сел в кровати. Это был яростный, захлебывающийся лай. По-видимому, близко подошел лось. Или медведь. Каждый год в окрестностях убивали медведя, сам он, правда, никогда с медведями не встречался. Шака продолжал лаять, все так же яростно. Он встал и снова надел халат. Шака замолчал. Он подождал немного – тишина. Снова снял халат и залез под одеяло. Он всегда спал голым. Лампа около радиоприемника осталась включенной.

Вдруг он резко поднялся. Что-то было не так. Что-то не так с собакой. Он задержал дыхание и прислушался. Тишина. Ему стало не по себе. Тени, похоже, пришли в движение. Он встал. Что-то такое с лаем. Этот последний взрыв закончился как-то не так. Слишком внезапно. Он вышел в гостиную и отдернул штору на окне во двор. Шака молчал, и он почувствовал, как колотится сердце. Он вернулся в спальню, натянул брюки и свитер. Вынул дробовик с обоймой на шесть патронов – он всегда держал его под кроватью. Затем вышел в прихожую и сунул ноги в сапоги, все время прислушиваясь, – Шака молчал. Он подумал, что все это ему чудится, что все как обычно. Скоро рассветет. Это все тени, подумал он, из-за них у меня нет покоя. Он открыл все три замка и осторожно толкнул ногой дверь. Шака по-прежнему не реагировал. Теперь он точно знал – что-то не так. Он взял с полки фонарик и посветил в темноту. Шаки не было видно. Он позвал его несколько раз, попытавшись осветить темную опушку подходившего к самой усадьбе леса. Ответа не было. Он быстро захлопнул дверь. Обливаясь потом, снял ружье с предохранителя и снова открыл дверь. Осторожно спустился по ступенькам. Все было тихо. Он пошел к конуре и вдруг замер. Шака лежал на земле с открытыми глазами, серо-белая шерсть была в крови. Он резко повернулся и побежал к дому. Взлетел на крыльцо и резко захлопнул дверь. Что-то должно было произойти, только он не знал что. Кто-то же убил Шаку! Он зажег все лампы в доме и сел на кровать. Его трясло.

Тени обманули его. Он не почувствовал опасность вовремя. Он-то всегда думал, что это тени нападут на него, что именно от них исходит угроза. Но он ошибался, опасность пришла извне! Тени ввели его в заблуждение. Пятьдесят четыре года он позволял себя обманывать. Он думал, что худшее миновало. Теперь он понял, что ошибался. Картинки того страшного 1945 года поплыли перед ним. Нет, ему не удалось скрыться.

Он встряхнул головой и подумал, что добровольно не сдастся. Кто там прячется в темноте, кто убил собаку, он не знал. Но Шака все равно успел его предупредить. Он не сдастся. Он швырнул в сторону сапоги, надел носки и, продолжая вслушиваться, извлек из-под кровати кроссовки. Когда же придет рассвет? Только бы рассвело, тогда им до него не добраться. Он вытер потные ладони об одеяло. Ружье придавало ему уверенность. Стрелять-то он умел. Его не так просто взять голыми руками.

В ту же секунду дом словно бы рухнул. Во всяком случае, ему так показалось. Грохот был такой, что он против воли бросился на пол. Поскольку палец он держал на спусковом крючке, ружье выстрелило. Заряд угодил в зеркало на двери гардероба. Он осторожно подполз к двери и заглянул в гостиную. Теперь он понял, что произошло. Кто-то выстрелил, а может быть, даже швырнул гранату в выходящее на юг большое окно. Весь пол был усеян осколками стекла.

Он не успел обдумать положение, как выстрелили в северное окно. Он прижался к полу. Они окружили его и теперь крушат окна, чтобы проникнуть в дом. Он лихорадочно искал выход.

Рассвет, успел он подумать. Только рассвет может меня спасти. Только бы кончилась эта проклятая ночь.

Потом с таким же грохотом разлетелось окно в кухне. Он лежал вжавшись в пол, прикрыв голову руками. Следующий взрыв, как он понял, раздался в ванной. Он почувствовал, как ледяной сквозняк тянет через разбитые окна.

Раздалось шипение. Что-то упало на пол рядом с ним. Он поднял голову и увидел, что это патрон со слезоточивым газом. Быстро отвернулся, но было уже поздно. Ядовитый дым достиг глаз и легких. Уже не видя, он понял, что продолжают стрелять такими же патронами. Резь в глазах была невыносимой, он уже не выдерживал. Но все еще сжимал в руках ружье. Надо немедленно покинуть дом, другого выхода нет. Его спасет не рассвет, а темнота. Он побежал к входной двери. Глаза нестерпимо болели. Кашель разрывал легкие. Он выскочил из дома и одновременно выстрелил. До опушки было метров тридцать. Он бежал изо всех сил, почти ничего не видя и в любую секунду ожидая выстрела в спину. На бегу он успел подумать, что если его убьют, он даже не будет знать кто. Он знал, за что, но не знал кто. Мысль причиняла ему не меньшее страдание, чем резь в глазах. Он наткнулся на дерево и чуть не упал. Ничего не видя, он продолжал бежать между стволами. Сучья немилосердно царапали лицо, но он знал, что останавливаться нельзя. Его легко найдут, если только он не уйдет как можно дальше в лес.

Он споткнулся о кочку и упал. Попытался подняться, но ощутил что-то на шее. Он сразу понял, что это. Кто-то наступил ему на затылок. Он понял, что проиграл. Тени победили. Наконец-то они перестали прятаться и молчать, они показали свое лицо.

И все равно он хотел увидеть того, кто собирался его убить. Он попытался повернуть голову, но не смог – нога прижимала голову к земле. Потом кто-то потянул его за ноги. Глаза ему завязали, хотя в этом не было никакой необходимости – он по-прежнему ничего не видел. В какой-то момент он почувствовал на лице дыхание и хотел что-то сказать, но вместо слов зашелся в очередном приступе кашля. Затем на его шее сомкнулись руки. Он попытался сопротивляться, но сил уже не было. Жизнь уходила.

Но прошло еще почти два часа, прежде чем он умер. Страшный водоворот на грани между нестерпимой болью и безнадежным желанием выжить унес его туда, где он когда-то сам выбрал свою судьбу, и она теперь настигла его. Его швырнули на землю. Кто-то стянул с него брюки и свитер. Он успел ощутить всей кожей холодную землю, прежде чем на него обрушился удар кнута. Боль была адской. Он не знал, сколько было ударов. Он то и дело терял сознание, но вновь приходил в себя – на него лили ледяную воду. И удары продолжали сыпаться. Он слышал свой крик, но прийти на помощь было некому. Шака лежал на дворе мертвый.

Последнее, что он успел почувствовать, – его вновь приволокли в дом и били по пяткам. Все погасло. Он умер.

Не мог он знать и того, что его, голого, оттащили на опушку и бросили лицом вниз на землю.

И только тогда наступил рассвет.

Было 19 октября 1999 года. Через несколько часов пошел дождь, медленно, почти незаметно перешедший в мокрый снег.

2

Стефан Линдман был полицейским. Не реже чем раз в год он попадал в положения, когда ему бывало очень страшно. Один раз его свалил психопат весом больше ста килограммов. Он лежал придавленный к полу и с растущим отчаянием ждал, что тот вот-вот свернет ему шею своими огромными корявыми руками. И если бы один из его сослуживцев не треснул психопата что есть силы по голове, тому, скорее всего, удалось бы осуществить свое намерение. В другой раз в него выстрелили, когда он постучал в дверь, чтобы прекратить семейную ссору. Стреляли из маузера, и пуля слегка задела ногу. Но еще никогда ему не было так страшно, как сегодня, 25 октября 1999 года, когда он просто лежал в своей постели, уставившись в потолок.