– Реффлик, Лин, – сказал он. – Пора мыться.

Лин в раздражении притопнула.

Нью-Кробюзон представлял собой гигантский рассадник заразы, зачумленный город. Он просто-таки кишел паразитами, бациллами и сплетнями. Ежемесячная химобработка была обязательной профилактической мерой для хепри, если они не желали страдать от зуда и язв.

Лин вывалила содержимое сковородки в тарелку и поставила ее напротив блюда со своим завтраком. Усевшись за стол, она жестом предложила Айзеку присоединиться к ней. Тот поднялся с кровати и, спотыкаясь, пересек комнату. Он устроился поудобнее на небольшом стуле, стараясь не посадить занозу.

Айзек и Лин сидели нагие друг против друга за простым деревянным столом. Айзек представил себе, как они выглядят со стороны. Могло бы выйти красивое, необычное фото, подумал он. Чердачная комната, пылинки в луче света из оконца, книги, газеты и рисунки, аккуратно сложенные в стопки рядом с дешевой деревянной мебелью. Темнокожий мужчина – большой, обнаженный и упитанный, с ножом и вилкой в руках, неестественно спокойный, сидит напротив хепри. Тонкий абрис ее тела, силуэт хитиновой головы.

Забыв о еде, они несколько мгновений смотрели друг на друга. Лин знаками сказала ему: «Доброе утро, милый». А затем принялась есть, все так же не отрывая от него взгляда.

Во время еды Лин казалась чужой, и их совместные завтраки всегда были для Айзека и вопросом, и утверждением. Глядя на нее, Айзек испытал знакомые чувства – едва возникшее и тут же подавленное отвращение, гордость от этой победы над собой и преступное вожделение.

В сложно устроенных глазах Лин виднелись отблески света. Сяжки на голове подрагивали. Она взяла половинку помидора и вцепилась в нее челюстями. Затем опустила руки, а внутренние части ротового аппарата принялись пережевывать пищу, удерживаемую внешними челюстями.

Айзек смотрел, как огромный радужный жук-скарабей, который был головой его возлюбленной, поглощает свой завтрак.

Он проследил за глотком, увидел, как вздрагивает гортань в том месте, где бледное насекомое брюшко плавно переходит в человечью шею… хотя ей вряд ли понравилось бы такое описание. «У людей тела, руки, ноги от хепри, – сказала она однажды, – а голова – от бритого гиббона».

Он улыбнулся и, подняв перед собой кусок жареной свинины, захватил его языком и вытер засаленные пальцы о стол. Она покачала сяжками в его сторону и знаками сказала: «Чудовище ты мое».

«Я извращенец, – подумал Айзек, – и она тоже».

Разговор за столом был в основном односторонним: во время еды Лин могла показывать знаки руками, тогда как попытки Айзека говорить и жевать одновременно сводились лишь к нечленораздельному мычанию и расплеванной по всему столу пище. Вместо разговоров они читали. Лин – бюллетень для художников, Айзек – что под руку попадется. Прежде чем взять в рот следующий кусок, Айзек протянул руку, схватил несколько книг и газет, среди которых оказался список покупок Лин, и с удивлением прочел его. Пункт «несколько ломтиков свинины» был обведен кружком, а под строчками, написанными утонченным каллиграфическим почерком Лин, чьей-то грубой рукой было накорябано: «У тебя гость? Отхватила жирный кус – пальчики оближешь!»

Айзек помахал листком перед Лин.

– Что это за вонючая писулька? – вскричал он, расплевывая еду. Его возмущение было шутливым, но неподдельным.

Лин прочла и пожала плечами:

«Знает: не ем мяса. Знает: у меня завтракает гость. «Жирный кус» – игра слов».

– Спасибо, любовь моя, я и сам догадался. Откуда он знает, что ты вегетарианка? И часто вы обмениваетесь подобными шуточками?

Лин с минуту молча смотрела на него.

«Знает, потому что не покупаю мяса. – Она встряхнула головой, показывая, что это был глупый вопрос. – Не беспокойся: шутки только на бумаге. Не знает, что я жук».

Айзеку надоело ее нарочитое проглатывание слов.

– Черт, да я совсем не имел в виду…

Лин качнула рукой, что приравнивалось к удивленно поднятой человеком брови. Айзек в раздражении заорал:

– Черт возьми, Лин! Не все мои слова обязательно должны намекать на то, что я опасаюсь разоблачения!

Айзек и Лин встречались уже почти два года. Они старались не задумываться о том, насколько законны их отношения, однако чем дольше были вместе, тем труднее было блюсти эту молчаливую стратегию. Не задаваемые до сих пор вопросы требовали ответов. Безобидные замечания и подозрительные взгляды окружающих, слишком длительное пребывание вдвоем на людях, даже эта записка от бакалейщика, – все напоминало о том, что они в некотором смысле ведут тайную жизнь. Все таило в себе опасность.

Они никогда не говорили: «Мы любовники», – поэтому им никогда не приходилось говорить: «Мы не станем показывать свою связь всем подряд, от некоторых мы будем скрываться». Но месяц шел за месяцем, и становилось очевидно, что именно так все и обстоит.

Лин начала намекать, ехидно и колко, что отказ Айзека признать себя ее любовником – в лучшем случае проявление малодушия, в худшем – ханжество. Такая черствость выводила его из себя. Ведь он же откровенно рассказал об этой связи своим ближайшим друзьям, так же как и Лин – своим. А для нее сделать это было во сто крат проще.

Она художница. Круг ее знакомых – вольнодумцы, любители искусства, прихлебатели, представители богемы и паразиты, поэты, памфлетисты и ультрамодные наркоманы. Они приходят в восторг от любого скандала или эксцентричной выходки. В чайных и барах Салакусских полей похождения Лин – которых она никогда не отрицала и о которых никогда не рассказывала прямо, – были предметом двусмысленных пересудов и инсинуаций. Каждый ее любовный роман был авангардным прорывом, культурным событием, каким в прошлом сезоне была Конкретная музыка или Соплежуйство в прошлом году.

Да, Айзек мог бы включиться в игру. Он и сам был известен в этом мире еще задолго до того, как познакомился с Лин. В конце концов, он был опальным ученым, непризнанным мыслителем, который демонстративно оставил высокооплачиваемую должность преподавателя, чтобы заняться экспериментами, казавшимися чересчур смелыми, даже безумными для мелочных умов, заполонивших университет. Какое ему дело до всяких условностей? Он, без сомнения, может спать с кем угодно и когда угодно!

Таков был его имидж в Салакусских полях, где о его связи с Лин тайно знали все, где он с радостью мог чувствовать себя более-менее открыто, где, сидя в баре, он мог обнять ее и что-нибудь нашептывать, пока она высасывает из губки сладкий кофе. Это была его история, и эта история была по крайней мере наполовину невыдуманной.

Он уволился из университета десять лет назад. Но лишь потому, что, к своему несчастью, понял: он никуда не годный учитель.

Он нагляделся на эти недоумевающие лица, наслушался бессмысленного лепета испуганных студентов и догадался наконец, что, обладая умом, способным беспорядочно носиться по коридорам теории, он мог научиться чему-то сам, наталкиваясь на какие-то вещи вслепую, но не мог поделиться с другими тем пониманием, которым так дорожил. Со стыдом опустив голову, он покинул свой пост.

По другой версии, заведующий кафедрой, нестареющий и непотопляемый Вермишенк, был вовсе не косным рутинером от науки, а наоборот – настоящим волшебником в биомагии. Он раскритиковал исследования Айзека не столько за их неортодоксальность, сколько за бесперспективность. Айзек, возможно, был блестящим ученым, но ему не хватало дисциплины. Вермишенк играл с ним, как с мышонком, заставляя выклянчивать работу в качестве внештатного сотрудника с мизерным окладом, да к тому же с ограниченным доступом к университетским лабораториям.

И именно она, работа, заставляла Айзека относиться к своей возлюбленной с осторожностью.

Как раз сейчас его отношения с университетом стали напряженными. За десять лет тайного подворовывания ему удалось оборудовать неплохую лабораторию; большую часть доходов ему приносили сомнительные контракты с самыми неблагонадежными гражданами Нью-Кробюзона, чьи интересы в сложных науках неизменно приводили его в изумление.