В общем, это долгая история — о ней когда-нибудь после…

Ну и, конечно, никаких тебе взрослых. Когда мы сюда переехали, Джеб Батчелдер присматривал за нами, прямо как родной отец. Он нас спас, всех шестерых. Родителей ни у кого из нас нет. Он, почитай, вместо отца нам и был.

Однако он исчез два года назад. Мы знаем, что он мертв. Поняли сразу. Но никогда об этом не говорили и не говорим. Так что теперь мы сами по себе.

Не скрою, в этом есть свои преимущества: никто не указывает нам, что делать, что есть, когда идти спать. Ну, разве, кроме меня. Я старше всех, вот и управляюсь как могу. Трудновато, конечно, и дело это неблагодарное. Но должна же быть у семьи глава.

В школу мы тоже не ходим, я имею в виду нормальную школу. Так что спасибо, Бог интернет послал, а то бы мы вообще ни хрена не знали. Вот так и живем: ни тебе школы, ни докторов, ни социальных работников. С нами все просто. Мы вообще живы, только если никто про нас не знает.

Обозревая содержимое холодильника, я услышала за спиной сонное шарканье.

— С добрым утром, Макс.

3

— Привет, Газзи.

Восьмилетний мальчонка с еще слипшимися со сна глазами плюхнулся за стол. Я потерла ему спинку и клюнула поцелуем в макушку. Газзи, Газманом или Газовщиком он стал чуть не с младенчества. Что поделать, если у ребенка какая-то хрень с кишечником. Но предупреждаю — становиться от него надо только так, чтобы ветер дул от вас на него.

Газзи заморгал на меня своими голубыми громадными доверчивыми глазищами:

— А что на завтрак?

Его всклокоченные мягкие белокурые волосы похожи на пух только что вылупившегося утенка.

— Ммммм… сюрприз.

Сама-то я понятия не имела, чем накормлю свою братву.

— Я соку налью, — предложил Газман, и на сердце у меня потеплело. Он очень славный и хороший. Такой же хороший, как его младшая сестренка. Газзи и шестилетняя Ангел — единственные из нас родные брат и сестра. Но мы все равно все — одна семья.

Следующим в кухню приплелся Игги, тощий, бледный и сутулый. С закрытыми глазами прицельно рухнул на наш видавший виды диван. Слепота ему практически не мешает, разве только если мы мебель передвинем или что-нибудь в этом роде.

— Эй, Иг, — говорю ему, — проснись и пой! Завтрак проспишь.

Залезаю в холодильник в наивной надежде, что от сырости или по мановению волшебной палочки там что-то отыщется. Молока нет, масла нет, сыра нет. Чего только у нас нет! Короче, на завтрак или мюсли без молока, или яичница без колбасы. Пусть сами выбирают — у нас свобода.

Вдруг по спине у меня побежали мурашки. Резко выпрямляюсь и поворачиваюсь лицом к столу.

— Ты перестанешь когда-нибудь! — это Клык. Клык всегда появляется молча, точно черной тенью из пустоты. Он спокойно смотрит на меня, уже одетый, подтянутый, с аккуратно зачесанными назад длинными черными волосами. Он на четыре месяца меня младше, но на целых четыре инча длиннее.

— Перестанешь что… Дышать?

— Сам знаешь что. Пугать меня.

— Хватит вам препираться. Завтрак обещала, а где он? Давай, я сам яичницу сделаю, — Игги, лениво постанывая, поднимается на ноги.

Была бы я фемботкой, [1] меня беспокоило бы, что слепой парнишка шестью месяцами младше меня готовит лучше меня.

Но я не фемботка. И мне до фени.

Обозреваю кухню — завтрак на подходе.

— Клык, накрой на стол, а я схожу за Надж и Ангелом.

Девочки живут вдвоем в самой маленькой комнате. Одиннадцатилетняя Надж еще спит, запутавшись в простынях. Рот у нее во сне закрыт, и мне вдруг становится смешно: с закрытым ртом ее не узнать. Мы даже зовем ее иногда Надж-заткни-фонтан — все трещит и трещит целыми днями без остановки. И все у нее — О! Ах! Ух! — то ужасы, то восторги. Так что с закрытым ртом она на себя мало похожа.

— Эй, птичка, подъем, — говорю я, ласково встряхнув ее за плечо. — Завтрак в десять.

— Че? — непонимающе моргает Надж.

— Новый день приветствует тебя. Вставай и смело смотри ему в лицо!

Надж с трудом принимает скукоженное, но все же, с технической точки зрения, вертикальное положение.

В другой половине комнаты тонкий полог отделяет укромный уголок. Ангел всегда любила маленькие закуты, где можно свернуться клубочком. Ее кровать за занавеской похожа на гнездышко, полное плюшевых игрушек, книжек и всяческой одежки. С улыбкой отодвигаю занавеску.

— Э-э, да ты уже одета, — я наклоняюсь ее обнять.

— Привет, Макс, — поет Ангел, вытягивая из-под воротника белокурые кудряшки. — Застегни мне, пожалуйста, пуговицы.

— Поворачивайся, — я стягиваю половинки платья у нее на спине.

Я никому никогда не говорю, как я люблю Ангела. И я никого так не люблю, как ее, крепко-крепко, больше жизни. Может, это оттого, что я нянчила ее с пеленок, а может, лучше нее никого нет на свете.

— Это потому, что я твоя маленькая девочка? — спрашивает Ангел, обернувшись ко мне лицом. — Только ты не бойся, Макс. Я никому не скажу. Я тебя тоже крепко-прекрепко люблю. Она обнимает меня за шею и мокро и звонко целует в щеку. И я еще крепче прижимаю ее к себе.

Да, кстати, вот еще одно свойство Ангела. Она умеет читать чужие мысли.

4

— Пошли сегодня собирать землянику, — предлагает Ангел, подцепив на вилку желток от яичницы, и настаивает, — она как раз уже поспела.

— Я с тобой, — с готовностью подхватывает Газман. В ту же секунду с ним от восторга случается одно из его всегдашних недоразумений.

— Газзи, опять! — Почему-то в этот раз он меня раздражает.

— Маску! Газовая атака! — вопит Игги, схватившись за горло в притворном удушье.

— Я поел, — Клык встает из-за стола и несет тарелку в раковину.

— Извините, — механически бормочет Газзи и продолжает есть.

— Пошли все вместе, — поддерживает Надж идею похода за земляникой. — Свежий воздух — это как раз то, что нам всем сейчас абсолютно необходимо.

— Ладно, пошли, — принимаю я окончательное решение.

День сегодня чудесный, ясный и безоблачный, первый по-настоящему жаркий день мая. Нагруженные бидонами и корзинками, мы наконец находим огромную поляну, усыпанную дикой земляникой.

Сияя, Ангел берет меня за руку:

— Если ты испечешь пирожок, я сделаю земляничные оладушки.

— Держи карман шире, испечет тебе Макс пирожок, — слышу я голос Игги. — Ты, Ангел, лучше меня проси. У меня вкуснее получится.

Я прямо подпрыгнула от возмущения:

— Ну, спасибо, приласкал ты меня. Я, конечно, не лучший на свете повар, но зато могу так наподдать — только держись! Так и заруби себе на носу!

Игги смеется, подняв руки вверх:

— Сдаюсь!

Щеки у Надж чуть не лопаются от сдерживаемого хохота. Даже Клык усмехается, а Газман этак хитренько на меня поглядывает.

— Это ты? — спрашиваю я Газзи.

Он улыбается во весь рот и невинно пожимает плечами, изо всех сил стараясь скрыть, как доволен своей проделкой. Газману было где-то года три, когда я поняла, что он может повторить любой звук или голос. Не сосчитать оплеух, которые надавали друг другу Игги и Клык. Газзи то Клыку скажет что-нибудь Иггиным голосом, то наоборот. И оба они сразу в драку. Им много не надо. Так Газман и использовал свой темный дар, мастерски и со смаком.

Вот тебе и еще одна чертовщинка — у каждого из нас она своя, но какая-нибудь заковыка обязательно есть. Ведь так жить интересней!

Рядом со мной Ангел цепенеет, и я, как в замедленной съемке, вижу, что рот ее раскрывается в оглушительном крике.

Секунду я в отупении смотрю на нее, а еще секунду спустя с неба на нашу поляну, как черные пауки, сыпятся здоровенные лбы с волчьими мордами и красными зверскими глазами. Ирейзеры!

И это теперь уже не сон.

5

Времени думать не было. Джеб всегда нас учил: не раздумывать — действовать мгновенно. Бросаюсь на ближайшего ирейзера. Крутанувшись, четко спланированным ударом ноги вышибаю дух из его бочкообразной груди. Он выдыхает — ыых — и меня обволакивает таким зловонием, точно я стою у желоба сточной канавы, которую палит солнце.

вернуться

1

Фемботки — женщины-роботы в фильмах Остина Пауэрса. (Здесь и далее примеч. пер.)