- Мам, это ты про чо?-

- Ладно, ешь уже, это я так, о своем –

Федор ел с аппетитом, но на душе было не легко. Вспоминал, как миловался с Ольгой до рассвета. Как целовал ее сладкие губы, мял и прижимал ее к себе. Дышал ароматом ее волос. Чувствовал, как дрожит ее тело от легких его прикосновений и ласк. Как долго они не могли расстаться. Как, прощаясь, она спросила – Придешь?-

Он ответил – Нет – и, увидев ее смятение, успокоил – Не могу, в тайгу на несколько ден ухожу. Вернусь - дам знать. –

- Хорошо милый – услышал он в ответ, и так ему стало легко и спокойно на душе, так ладно, как будто он обрел что- то новое и светлое. Но все это было ночью, на реке. А сейчас, утром, он вдруг почувствовал свою вину перед Анютой. – Как он мог!? А как же она?- Билась в его голове одна и та же мысль, не давая покоя. Чувство вины захлестывало Федора. Он буквально видел перед собой наполненные слезами и укором глаза Анюты. Отложив ложку и отодвинув уже не лезшую в горло кашу, Федор встал. Посмотрел на строгий взгляд Егория Победоносца с иконы, перекрестился трижды и отбил трижды поклон, прошептав про себя - Прости Господи душу грешную!-

Пока мать в кутье собирала мешок, Федор вытащил из- за печи отцово ружье - шомполку. Аккуратно смазанное жиром оно матово блестело, освобождаясь от мешковины в которое было завернуто. Тут - же, в жестяной цветастой банке из под китайского чая, была - и пороховница, и крупная картечь, и пули, литые еще его дедом, а может прадедом. Федор, оглядев оружие, проверил ударник, кремень, прошелся шомполом по стволу. Вынув засапожный нож из кожаных ножен, несколько раз легко провел по лезвию тонким правилом. Убедившись в его остроте, сунул в голенище сапога и встал, принимая из рук матери заплечный мешок с едой.

- Федя, взял бы кого из парней с собой. Мужики сказывают, медведя много бродит, прям за околицей коровенку Зайцевскую порвали.-

- По делом им, пожалели полушку пастуху платить. Теперь без коровы остались, слыхал - бабы голосили на подворье. Скупой вдвое платит.-

- Господи, чо ты Федь, чужой беде рад что - ли? Покайся немедля, перекрестись!-

- Да не злобствую я, просто Васька Зайцев, всей общине козни строит. Старосте нажаловался, что неправильно покос ему выделили, а сам в чужом наделе зарод поставил. Голованов на покос пришел, а сено скошено. К старосте, а там уже жалоба Васькина лежит. Будто Голованов на его покос залез. Крику было. Если б не мужики, Голованов точно бы морду ему расквасил, удержали. Прошлый год Голованов тот участок все лето чистил. Корчевал кустарник, все знают, а этот напаскудничал, залез на готовое. Вся родова у них такая.-

- Не суди Федя, хотя отец тоже недолюбливал их. Ой, да бог с ними, оставь ты это. Я те про медведей, взял бы кого с собой.-

- Мам я ж с Разбоем, он медведя держать умеет. Рогатину возьму, да шомполка на всякий случай за плечом. Чо ты мам, не впервой же в тайгу иду.–

- Ладно, иди уже, с богом сынок – проводила, крестя сына, мать.

На улице Федор призывно свистнул и откуда ни возьмись, выскочил его пес. – Разбой, пошли! – строго приказал Федор. Пес, увидев ружье на плече хозяина, радостно взвизгнул и опрометью бросился в сторону околицы. Верст десять до речки Карнаевки Федор шагал по дороге хорошо проторенной старательским людом, затем свернул и углубился в тайгу одному ему ведомой тайной тропой, скрытой от посторонних глаз, проложенной еще его дедами. Густой непролазный ельник был сырым и темным. Лучи солнца не могли пробиться к земле, застревая где -то там, в кронах. Рассеянный полумрак изредка прошивали лучики света в тех местах, где, раздвинув ели, стояли мощные листвяки. Мхи толстыми пластами скрывали под собой все, даже небольшие ручьи, журчащие меж камней, как мягким покрывалом были укрыты куполами мха. По щиколотку, а то и по колено проваливались ноги в это живое мягкое одеяло, которое, не прорываясь, тут же восстанавливало свою поверхность, стирая оставленные следы. Не зная тропы идти по таким местам трудно и утомительно. Федор хорошо знал тропу и уверенно шагал, проскальзывая меж стволов и корчей, стараясь не обломить ни одной ветки, не сорвать мох с камня. Его тропа, тропа его отца и деда, должна быть неведома никому. Разбой державшийся сзади пока не вошли в тайгу, ринулся вперед. Он шел зигзагом чуть впереди Федора по одному ему ведомой дорожке, тщательно исследуя каждую мелочь. Внюхиваясь и вслушиваясь в окружающий его дикий мир, всем своим видом он показывал хозяину, что готов к охоте, что он все видит и все слышит. Иногда остановившись, он шумно втягивал в свои ноздри воздух и оглядывался на Федора, - Там, там таится зверь - красноречиво говорили его глаза. Дай команду хозяин и я его найду ! – Но хозяин не обращал внимания на призыв и команда - Вперед! - срывала Разбоя с места, и он продолжал свою охотничью службу. – Хозяин лучше знает, что он должен делать - Разбой ему доверял и верил преданно, добросовестно выполняя свою работу. Стая рябчиков, внезапно взлетела чуть - ли не из под носа Разбоя. Это развеселило пса, азартно бросившегося ловить, часто-часто бьющую крыльями, но медленно поднимавшуюся в воздух птицу. – Во дурень, дуй вперед!- рассмеялся Федор, видя прыжки Разбоя. Часа через четыре пути Федор устроил привал, до избушки оставалось часа полтора хода, но именно здесь отец всегда останавливался попить отвару смородиновых листьев со зверобоем. Чистый ручеек вырывался из межкаменья на свободу, омывая галечную россыпь, его берега были сплошь покрыты кустарником черной смородины. Место для костра раз и навсегда сотворенное из крупных валунов руками его отца, хранило память о нем и было для Федора священным. Сбросив с плеч поклажу, прислонив шомполку к стволу огромного листвяка, Федор насобирал сушняка и развел огонь. Зачерпнув чистой воды, установил на подвес котелок на огне и стал собирать лист смородины. Нужно было запастись впрок. Он обрывал только самые молодые листочки и укладывал их в небольшой тряпичный кисет. Разбой куда - то исчез и появился только тогда, когда Федор уже заварив котелок ароматной приправой, развязал мешок с едой. – Держи - крикнул ему Федор, оторвав почти половину шаньги. Он подбросил кусок слегка вверх и пес, радостно взвизгнув, в прыжке поймал лакомство. Благодарно взглянув на Федора, Разбой отошел в сторонку от костра и, удобно устроившись, приступил к трапезе.

*

До ручья было недалеко. Иногда ему казалось, что он слышит, как журчит живительная влага, перекатываясь через камушки, увлекая за собой длинные свесившиеся в нее травы. Сил подняться уже не было. Не было сил просто шевельнуть рукой. Последний раз, когда он выползал из избушки, не смог плотно закрыть дверь и теперь комары, истошно звеня в тишине, нещадно жалили его беспомощное тело. Проваливаясь в беспамятство, он отдыхал от боли и мучительной жажды. Мутнеющее сознание уже не сопротивлялось предстоящему концу. Только одна мысль успокаивала душу. Когда-нибудь, кто - то придет в зимовье и похоронит по - христиански, а не зверью достанутся его кости. Закрыв глаза, он медленно положил руки на грудь. Он чувствовал, как приходило успокоение, как отступала боль. Откуда - то издали послышался лай собаки или ему это показалось. Раскрыть глаза уже не было сил.

Уже рядом с зимовьем Разбой вдруг остановился и ощерился. Федор, наткнувшись на резко остановившуюся собаку, чертыхнулся и остановился. – Что случилось Разбой?- тихо спросил Федор. Дверь зимовья была неплотно закрыта. – Там кто - то есть. Он, уходя, как всегда оставил дверь настежь открытой, что б медведь не сломал. Кто мог тут быть?- Федор снял с плеча шомполку и взвел курок. Прислушиваясь, стал медленно приближаться к зимовью. Тихо. Ни что не выдавало присутствие гостей, только Разбой несколько раз предостерегающе гавкнул и зарычал. Уже у самых дверей Федор заметил, что кто - то оставил следы, не было на месте заготовленной им бересты и дров на растопку, ободрана трава. Но в зимовье не слышно было ни единого шороха. Федор резко распахнул дверь. В нос ударил приторно кислый запах, он шагнул через узкую и низкую дверь и в слабо освещенном пространстве увидел тело человека, лежащее на его топчане. – Упаси боже, никак покойник!?- с ужасом подумал Федор, опуская ружье. Разбой, проскочив меж ног хозяина в зимовье, встав передними лапами на топчан у изголовья вдруг начал облизывать языком лицо лежавшего. Федор изумленно смотрел на это, не зная, что предпринять. Вдруг, рука лежавшего дрогнула, ладонь сжалась в кулак. – Живой, слава господи!- Эту мысль подтвердил слабый стон – просьба – Воды! Пить…-